Всё это случилось летом 1983 года. А книжечку свою о Солженицыне (вот эту самую – «Портрет на фоне мифа») Войнович писал в 2002-м. И рассказал эту историю, как сам об этом сообщает, по памяти.
Память у него хорошая, но лучше бы этот «совет» классика, продиктованный ему по телефону, он все-таки записал. Сохранись у него такая запись, мы бы теперь имели представление не только о смысле, но и о стиле этого совета. А ведь стиль в литературе – дело не последнее. И не только в литературе, поскольку, как было сказано, стиль – это человек. Так что Войнович не зря теперь сожалеет: «Все-таки документ следовало бы сохранить в подлинном виде. Но я не записал и воспроизвожу по памяти».
Кое-какой документ, однако, все-таки сохранился.
Тогда же, в 1984 году (могу даже назвать точную дату: 10. 5. 84) Войнович прислал мне подробное письмо, в котором всю эту историю рассказал, как выразился бы в этом случае Александр Исаевич,
Я, как и Войнович, с письмами, которые следовало бы хранить, обращаюсь в соответствии с заветом Бориса Леонидовича Пастернака: «Не надо заводить архива, над рукописями трястись» (чем, кстати сказать, отнюдь не горжусь).
Но это письмо сохранил.
Поскольку оно содержит некоторые подробности, о которых Войнович либо забыл, либо не счел нужным упоминать, я его тут приведу. И да не посетует читатель на то, что основные перипетии этого сюжета ему уже известны. (Сейчас вы увидите, что – не все).
Между прочим, с главным авторитарщиком у меня тут произошел некий конфликт. Дело в том, что Никита Струве весьма нагло пытался зажилить все мои гонорары так же, как зажиливал гонорары Надежды Яковлевны, теперь и Лидии Корнеевны (это отдельная тема). Я сначала пытался говорить с ним вежливо, а потом стал грозить судом. Вдруг (это было прошлым летом) раздаётся у нас, здесь, звонок из Нью-Йорка. Звонит Юра Штейн и говорит примерно следующее: только что он был у Сани и там ещё был Струве, и Струве жаловался на меня, а Саня все выслушал и продиктовал ему, Штейну, для меня записку. В записке никакого ко мне личного обращения не было, а было: «Скажи ему...» Записка состояла из трех пунктов. Первый, что ИМКА-Пресс издательство нищее (что ложь), второе – не помню. А в третьем пункте говорилось, что русскому писателю стыдно требовать гонорары. (Сам он, как говорят сведущие люди, просидел в той же Имке несколько дней, проверил все финансовые ведомости и содрал весь свой гонорар до копейки. А когда Струве стал что-то мямлить насчёт бедности, тот сказал, что его это не интересует, у него четверо детей, которых надо кормить). Выслушав переданное мне сообщение, я сказал Штейну, что раз он не постеснялся передать это послание мне, я надеюсь, что он так же добросовестно передаст и мой ответ». Передай ему, – сказал я, – пусть он идёт...», – и сказал куда именно. Но поскольку я на Штейна не понадеялся, я решил ещё кое-что прибавить письменно (письменное прилагаю). Но чтобы Штейн все-таки не уклонился от передачи, я послал письмо «Солженицыну для Штейна».
На этом письмо не кончалось и к продолжению его я ещё вернусь. А сейчас, слегка забегая вперёд, приведу текст этого его «письменного приложения», предназначавшегося, конечно, для передачи Солженицыну, но из чистого озорства иронически адресованного Войновичем «Солженицыну для Штейна»:
