Многоуважаемый Жорес Александрович!
Этим летом я прочёл Ваши «Очерки».
За много лет буквально не помню книги, которая так бы меня захватила и взволновала, как эта Ваша. Её искренность, убедительность, простота, верность построения и верно выбранный тон – выше всяких похвал. О современности её нечего и говорить.
Я знаю, что и многих читателей она очень волнует, хотя они были далеки от биологии. Никто не может остаться безразличным к её дальнейшей судьбе...
...Мне хочется крепко пожать Вашу руку, выразить гордость за Вас, за Вашу любовь к истине и к отечественной науке. Ваша книга состоит из одних неопровержимостей...
Желаю Вам здоровья, бодрости, мужества! Не теряю надежды с Вами познакомиться.
Г. Рязань, 23
1-й Касимовский пер. 12, кв. 3.
Солженицын
Они познакомились и сразу сблизились.
Год спустя, когда Солженицын хотел переехать из Рязани в какой-нибудь более тихий город и поближе к Москве, Жорес приложил немало усилий, чтобы перетащить его в Обнинск, где жена Александра Исаевича Н. А. Решетовская могла бы работать в том же институте, что и он. (Из этой его затеи, к сожалению, ничего не вышло).
И вот – Жорес в психушке. И за него уже вступились многие из тех, к кому обратился за помощью его брат Рой, – в том числе и А. Т. Твардовский, у которого с одним из его влиятельных друзей случился на эту тему такой разговор.
– Саша! – сказал он Александру Трифоновичу. – Не лезь ты в это дело! Тебе к 60-летию собираются дать Героя. Будешь упрямиться – не дадут.
Твардовский ответил:
– Первый раз слышу, что Героя у нас дают за трусость.
И не послушался доброго совета этого своего чиновного доброжелателя.
Так мог ли в этом случае Александр Исаевич промолчать? Не вступиться за Жореса, как не вступался за Синявского и Даниэля, Петра Григоренко, Анатолия Марченко и Владимира Буковского?
Не мог. Никак не мог.
