В «лекарственном» слова Бульбанюка о государственной тайне мирового масштаба и необходимости изловить «негодяя, который хочет, чтоб над его родиной трясли атомной бомбой», были, разумеется, неуместны. И тут их нет. Но общий смысл сцены и её словесное оформление и здесь – те же, что в «атомном»:
Смолосидов включил обратный перемот...
Лента кончилась. Рубин вынул лицо из ладони, посмотрел на угрюмого Смолосидова, на бессмысленного чванливого Бульбанюка. Они были ему отвратительны, смотреть на них не хотелось. Но здесь, на этом маленьком перекресточке истории, именно они объективно представляли собою её положительные силы.
И надо было стать выше своих чувств!
Именно такие же мясники, только из армейского политотдела, затолкали Рубина в тюрьму, не снеся его талантливости и честности. Именно такие же мясники, только из главной военной прокуратуры, за четыре года бросили в корзину десяток жалоб-воплей Рубина о том, что он не виновен.
И надо было стать выше своей несчастной судьбы!
И хотя эти достойны были, чтоб их прямо здесь, в комнате, рвануть противопехотной гранатой, – надо было не им служить, а – стране своей, её передовой идее, её знамени.
В «лекарственном» варианте, – как и в «атомном», – Рубин БОЛЬШЕ ВСЕГО БОИТСЯ, ЧТОБ ЕГО НЕ ОТСТРАНИЛИ ОТ ЛЕНТЫ.
И Нержин, уже давно расставшийся с былой своей верой в коммунизм и мировую революцию, И ТАМ, И ТУТ ЕМУ В ЭТОМ ПОДЫГРЫВАЕТ:
