Повинуясь традиционным образцам поведения проповедников «русской идеи» – и не останавливаясь даже перед разрушением художественной целостности романа Солженицын вводит в новую редакцию еврейскую тему.
В центре её оказывается не имеющая никакого отношения к августовской катастрофе история Петра Столыпина, прозрачно символизирующего Россию, и еврея Мордки Богрова, убивающего Россию, повинуясь «трехтысячелетнему, тонкому, уверенному зову» своей расы. В художественном смысле история эта губительна для «Августа Четырнадцатого», в партийно-политическом – она предназначена его спасти. Ибо никак иначе нельзя доказать, что, несмотря на предсмертный старческий маразм православной монархии, так откровенно продемонстрированный самим Солженицыным, умерла она все-таки не сама по себе, но была сокрушена «бесами».
Солженицын не оставляет у читателя ни малейшего сомнения в том, что только Столыпин способен был обеспечить православной монархии счастливое будущее, что в нем заключалась единственная надежда России противостоять «бесам». «В оправданье фамилии, он был действительно столпом государства. Он стал центром русской жизни, как ни один из царей. (И вправду, качества его были царские.) Это опять был Петр над Россией»... Под водительством нового Петра «Россия выздоравливала непоправимо»... Что Богров, стреляя в Столыпина, стрелял тем самым в «сердце государства», сомнений опять-таки быть не может. Он убил «не только премьер-министра, но целую государственную программу», повернув таким образом «ход истории 170-миллионного народа»...
С другой стороны, читатель не должен оставаться в неведении, что ход этой истории был повернут именно евреем... Даже критик, вполне сочувствующий Солженицыну, вынужден отметить: «С самого начала имя Богрова в повести окружено почти исключительно еврейскими именами... Нееврейских имен вокруг Богрова почти нет, тогда как в документах их больше половины... Для Солженицына не так важно, что Богров пошляк, как то, что он еврей». «Я боролся за благо и счастье еврейского народа», – скажет в день повешения Богров. И Солженицын подтвердит: «Это было – единственное несмененное из его показаний»...
Тут я хочу задержать внимание читателя на одной реплике, мимоходом брошенной автором этого текста: «Даже критик, вполне сочувствующий Солженицыну, вынужден отметить...»
