...Четыре дня с Солженицыным, вдвоём, в отрыве от людей... Постепенно мысли и впечатления приходят в порядок... Спрашиваю себя – если бы все выразить формулой, то как?..
Какой же все-таки остаётся «образ» от этих четырех дней, в которые мы расставались только на несколько часов сна?..
Великий человек? В одержимости своим призванием, в полной с ним слитности – несомненно. Из него действительно исходит сила («мана»). Когда вспоминаешь,
1) Некий примитивизм сознания. Это касается одинаково людей, событий, вида на природу и т. д. В сущности он не чувствует никаких оттенков, никакой ни в чем сложности.
2) Непонимание людей и, может быть, даже нежелание вдумываться, вживаться в них. Распределение их по готовым категориям, утилитаризм в подходе к ним.
3) Отсутствие мягкости, жалости, терпения. Напротив, первый подход: недоверие, подозрительность, истолкование in malem partem (с дурной стороны).
4) Невероятная самоуверенность, непогрешимость.
5) Невероятная скрытность...
Образ, согласитесь, возникает не больно привлекательный. Но даже очевидная непривлекательность этого открывшегося ему во всей своей некрасоте человеческого характера не изменила отношения отца Александра к величию Солженицына, к его харизме:
Я мог бы продолжать, но не буду. Для меня несомненно, что ни один из этих – для меня очень чувствительных – недостатков не противоречит обязательно «величию», литературному гению, что «качества» (даже чисто человеческие) могут быть в художественном творчестве, что писатель в жизни совсем не обязательно соответствует писателю в творчестве. Что напротив – одной из причин, одним из двигателей творчества и бывает как раз напряженное противоречие между жизнью и тем, что писатель творит.
Нет, не свойства личности Солженицына, вдруг открывшиеся ему, какими бы непривлкекательными и даже отталкивающими они ни были, поколебали, чуть было даже не разрушили былую их близость:
