Прекрасный сударь, которого ласково тронули за рукав, остановился. Дама, нуждающаяся в ноже, смотрела на него с безграничным доверием. В руках дама держала одну из своих сандалий, босой ножкой — точней, пальчиками босой ножки, словно статуя марронской танцовщицы! — опершись о приступочку фонтана.
— Простите мою дерзость, сударыня... Зачем вам нож?
— Дырочку проколоть...
Дама продемонстрировала прекрасному сударю ремешок сандалии. Та дырочка, в которую раньше без помех входил и выходил штырек застежки, разорвалась до края. Дама даже показала, как именно штырек раз за разом входил и выходил в ныне разорванную дырочку, и улыбнулась с очаровательной растерянностью.
Ей очень хотелось проколоть в ремешке новую дырочку.
Прекрасный сударь вынул из-за пояса стилет с рукоятью, отделанной янтарем и сердоликами. Ловко покрутил стилет между пальцами — так, что оружие превратилось в серебряную иглу, сшивавшую воедино ладонь сударя и жаркий, пьянящий воздух Бадандена.
Он не спешил протягивать стилет даме — пышной, но с талией, в том чудесном возрасте, когда солнце клонится к закату и, лишенное рассветных предрассудков, спешит обласкать поздних путников, кем бы они ни были.
— Позвольте, я сам! Негоже трепетной пери делать мужскую работу!
— О, вы так любезны...
Беря сандалию, прекрасный сударь не отрывал взгляда от дамы. Он улыбался ртом, похожим на лук Малыша Эриха, чьи стрелы — разящая без промаха страсть, и продолжал смотреть глаза в глаза, черные в зеленые, даже когда принялся делать вожделенную дырочку в ремешке. Сударю не требовалось следить за своим стилетом: казалось, клинок и без поводыря сделает нужную работу в лучшем виде.
— Вы приехали к нам с мужем?
— Что вы! Мой муженек вечно занят... Я одна, как перст!
— Должно быть, одиночество — не лучший спутник...
— Ах, вы очень проницательны! Кстати, завтра во второй половине дня я собираюсь отправиться к водопаду Ай-Нгара... Говорят, там, в миртовых рощах, есть чудные места, достойные стать приютом тоскующей женщине.
— Любите уединение?
— Ну, если нет приятной компании...
— Говорите, миртовая роща?
— Бербери-ханум сказала мне, что лучшего места не найти... Ай!
— Ох! Простите, ради Вечного Странника! До чего я неловок!
Прекрасный сударь не понимал, как это могло случиться. Словно верткий бес, пасынок Нижней Мамы, крутнувшись волчком, толкнул его под руку. Стилет соскочил с ремешка и оцарапал даме ногу — на внутренней стороне бедра, в той укромной области, где проходит артерия и кожа должна краснеть от лобзаний пылкого любовника, но никак не от стального острия.
— Пустяки! Видите, кровь уже не идет...
— Чем я могу искупить свою вину?!
— Неужели прекрасный сударь не отыщет способ искупления, достойный пера аль-Самеди? Никогда не поверю...
— Вот ваша сандалия! — сударь завершил труды над дырочкой и вернул обувь даме, которая, впрочем, не спешила обуться. — Клянусь Овалом Небес, моя неловкость заслуживает наказания!
Дама улыбнулась, тряхнув рыжей гривой.
— Хорошо, я подумаю о наказании...
И, покачивая бедрами, удалилась в сторону моря
— Я тоже подумаю, — тихо сказал прекрасный сударь.
В конце бульвара Мэлис Цвях незаметно обернулась. Прекрасный сударь, задумавшись, смотрел ей вслед, и лицо Абдуллы Шерфеддина, подмастерья Вучи Эстевен, делалось старше с каждой секундой. Рябины испятнали щеки, блеснули залысины на висках, волосы собрались сзади в хвост. Нервно трепетали ноздри орлиного носа, как если бы его обладатель почуял добычу.
Впрочем, так оно и было.
— Ты видел? — спустя минуту спросила рыжая ведьма у мужа, поджидавшего ее за фонарным столбом.
— Да, — кивнул охотник на демонов.
— С самого начала?
— Да. Ты дивно сглазила ему стилет. Я мысленно аплодировал.
— Ерунда. Детская забава. Рябые щеки видел?
— Да.
— Не ври, дорогой. Лицо Лысого Гения видят только жертвы.
— Я не вру. Я смотрел твоими глазками, дорогая. Для любящего мужа это — пустяк.
«Для мага высшей квалификации — тоже», — подумала Мэлис. Но вслух ничего говорить не стала
Рыжая ведьма наслаждалась воздушными ваннами.
Одежда ее разметалась в живописном беспорядке, открывая больше, чем допускали приличия. Полулежа в отдохновенном креслице, плетенном из тростника, — креслице одолжил запасливый Ахмет — ведьма блаженно щурилась на солнце, клонящееся к закату. Светило выглядело роскошно: диск благородного красного золота, едва подернутый тонкой, как паутинка, дымкой, на фоне неба, обретающего глубокую синеву, прежде чем начать темнеть.
