Тюлевые занавески отвердели от пыли и липли к пальцам. Из окна открывался вид на крыши квартала. Между пятиэтажек торчали желтые купы кленов, и от этого контраста – яркой листвы и облезлого бетона – хотелось насвистывать, напевать песенки.
На горизонте лежал дым теплоэлектростанции. Еще дальше торчала игла Останкинской башни. Новостроек видно не было. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь вальки туч, заливало кварталы театральным каким-то светом. Но многие участки сцены по-прежнему лежали в полумраке.
Воды в ванной не было. Я приложил к лицу вафельное полотенце. Отнял.
Телефон! Уже минуту в комнате надрывается телефон, а я не слышу!
– Администрация, доброе! – зачастил женский голос. – Завтракать будете?
Я молчал.
– Что значит “не знаю”? – возмутилась. – Ваш завтрак оплачен, спускайтесь немедленно.
Пауза, треск. Грохот входной двери, голоса.
– Девятьсот пятый, вы что, оглохли?… Да, и мне займи тоже! Вы слушаете? Столовая работает…
Я положил трубку, изолента, перехватившая трещину, нехотя отклеилась от ладони.
Трубка была мокрой от пота.
Женщина за соседним столом обвела зал невидящим взглядом.
Снова уткнулась в серый разворот утренней газеты.
Теперь над бумагой торчал только пучок волос.
Подошла официантка, положила на стол конверт. Не сказав ни слова, ушла. Бумага хрустнула, разошлась. Я достал тетрадный лист, исписанный девичьим почерком. Обычный городской адрес – какой-то проезд, дом и корпус. Где, в какой части Москвы?
Надо смотреть на карте.
– Посуду Пушкин убирать будет?
Из амбразуры высунулось густо накрашенное лицо в белом колпаке.
Когда посудомойка говорила, кончик колпака подрагивал.
Я кивнул, вернулся.
Поднос торжественно поплыл по транспортеру в мойку.
Автобуса не было, от нетерпения люди переминались, чиркали спичками. Поднимали глаза на расписание. Вскидывали запястье, снова смотрели на картонку.
– Как хотят, так и работают. – Усатая тетка катала туда-сюда сумку.
Два-три человека равнодушно подняли на нее глаза и тут же опустили.
Девушка в дутой куртке перевернула страницу. Ее губы шевелились, она считала буквы кроссворда.
– Ца’ёв! – громко прокартавила. – Угадала!
Мужик в шапке-петушке отнял от уха транзистор, удивленно окинул взглядом остановку и приложил снова. На светофоре показался автобус.
– Только закуришь – сразу приехал. – С досадой выдохнул дым.
Сигарета упала, закатилась под лавку.
Машина прошла поворот, осела на бок и остановилась. Двери лязгнули. Расталкивая остальных, вперед ринулась тетка с тележкой. Чтобы не испачкаться, люди расступились.
Девушка с кроссвордом залезла последней.
Мотор натужно загудел, фасады за окном стали набирать скорость. Газетный киоск, урны. Выбитые стекла телефонной будки. Трубка висит на проводе и качается (или это автобус качается?). Следом в окно вкатилась квасная бочка. Ее покрышки были давно спущены, а на пупырчатых крыльях лежали листья.
Несколько секунд вровень с автобусом бежала школьница. Банты и ранец смешно подпрыгивали в такт. Сначала ранец, потом банты. Ранец – банты. Ранец – банты.
Народ теснился, пропуская кондуктора. Баба с шалью на пояснице, позвякивая мелочью, отматывала билеты. Люди равнодушно считали цифры и прятали билеты.
“Счастливый!” – долетал детский голос.
“Папа, счастливый!”
Машина вышла на круг, снова осела на правый бок.
Пассажиры послушно, как карандаши в стакане, наклонились.
– Метро, вы спрашивали, – буркнул кто-то.
