Зеленоватый сумрак, слабые тени. Покореженные сосны, березы, редкий еловый подлесок. Замусоренный иголками снег. Горьковатый запах. Тихо.
Москалев предполагал, что тут у немцев не сплошная оборона, потому что местность, с их и нашей стороны изрезанная глубокими оврагами, непроходима для танков, и немцы здесь наступать не готовились и нашего удара на этом участке не ждут. Но, может, они уже укрепились? Сумеем ли мы пройти?
Пока не стреляли ни сюда, ни отсюда. Ночной сумрак расходится, и вблизи от меня черное лицо капитана Москалева, заиндевелые ноздри, раскровяненная двойная губа.
Агашин спешно переобувался — дальше без лыж пробиваться в развалившемся валенке не мог. Стянул вещевой мешок, вытащил оттуда мои яловые сапоги, сел, пытался, поддав носком задник, сдернуть здоровый валенок, но тот как сросся с ногой за эти дни. Наконец сорвал валенки и с усилием втиснул ноги в одеревеневшие кожаные сапоги.
Белобанов приподнял голову, заглянул в лицо Москалеву, встал с затолкнутым под пояс подолом шинели, винтовка под мышкой.
— Я пошел.
Присел и стал сползать с откоса. Скрип веток, шорохи.
Выждав, мы скатились с откоса и дальше по ложбиночке, что проложил собой Белобанов. Ледяные ветки кустарника обдирали лицо. Потом руслом реки, перелезая из воронки в воронку, и, когда увидели взвившуюся красную ракету, поняли: Белобанов дополз и это нам знак. Нас ждут, пропустят, не обстреляют…
Где-то в стороне забил пулемет. Может, это наши затевают перестрелку, отвлекают внимание…
Вдруг из-за поворота русла вышли немцы. Патруль. Четверо. Переговариваясь, с автоматами на животах, они шли на нас. Еще шаг, еще, и они заметят нас. Всё. Конец. Сжалось и ткнулось куда-то сердце.
Агашин завозился, азартно, злобно оттолкнувшись, выбросил себя вперед и с поднятыми окаянно вверх руками шагнул в сторону немцев, проваливаясь в снег.
— Назад! — прошипел Москалев, обшаривая себя, — патронов не было.
Это было жутко: Агашин, как в горячке, в помешательстве, спешил к ним навстречу. Сдаваться. Немцы с наведенными на него автоматами поджидали. И вдруг он оступился в снег, скособочившись. Мгновенный взмах его руки, занесенной за плечо, взрыв, дым…
— Вперед! — выдохнул Москалев, очнувшись.
Мимо убитого Агашина, упавшего ничком, разметавшего ноги в сапогах. Мимо убитых немцев. Торопясь, пока не подоспели на взрыв другие. По черному снегу — за поворот русла, в ложбинку, по кустам, к снежному валу — к своим…
Прошли годы. Для меня настала пора, когда свойственно оглядываться на прожитое. Дольше я не откладывала, поехала искать Займище — затерявшуюся на дорогах войны деревеньку, не значившуюся в объемистых почтово-телеграфный сводах.
Поблуждав, поскитавшись, я подсела в машину к пареньку, развозившему по сельским клубам кинофильмы. Мы вкатили на горку, где прежде была церковь, господствующая над округой высота, откуда били наши, потом немецкие орудия, а сейчас неподалеку от поросшего мхом камня — могилы доблестного генерала времен войны с Наполеоном, здешнего помещика Сеславина — стоит памятник воинам, погибшим в бою с немцами. Два мужика, скинув на постамент кепки, разломив яблоко, по очереди прикладывались к бутылке и, протянув ее мне, напутствовали: «Протаскивай!», как Белобанов говаривал. Я почувствовала, что возвращаюсь в прошлое.
Это было Кокошкино. Но все полтора года, пока тут проходил фронт, оно звучало лишь в паре с Ножкино — две нераздельно соседствующие деревни, единый плацдарм ожесточеннейших кровопролитных боев. Из них возродилось только Кокошкино, а все то, что некогда было Ножкино, поросло лесом, и, красуясь первозданной красой вспыхнувших осин, зажелтевших берез, лес дружно подступал к речке Сишке, впадающей как раз здесь в Волгу.
Здесь, на льду обеих соединившихся рек, валились цепи бойцов, шедших в смертельный бой за эту вот высоту, под огонь врага, и тот, кто ухватывался за прутья уже на этом берегу, скатывался замертво вниз на лед. Когда лед тронулся, он протащил вниз по течению в последний путь лишь немногих, несметные множества ушли под лед, тяжело перегрузив реку, препятствуя ее ходу. Река не могла принять всех, выходила из берегов.
В этой точке земли горше, чем где-либо, чувствуешь невозвратность утрат и что сам-то ты все еще жив в этом прекрасном мире, где под горкой на луговой низине пасутся призрачные розовые кони и Сишка на бегу заканчивает свой путь, срываясь в Волгу. Неужели это здесь беспощадно сражались, истекали кровью люди?
Это было Ножкино — Кокошкино — самый тревожный участок фронта. Когда я впервые попала сюда, ночью прорвались немецкие танки, и до Займища им оставалось всего каких-нибудь десять минут хода.
Тогда Займище было где-то тут неподалеку, но вестей о себе ни раньше, ни потом не подавало в округе. И есть ли оно сейчас, или его, подобно Ножкино и еще девяносто одной деревне района, безвозвратно смел с лица земли огненный вал войны, повторно прокатившейся здесь, в Кокошкино толком не знали.
