Может быть, следовало обо всем этом рассказать. Но ведь это другая повесть. Я же хотела рассказать всего лишь о том, как мы уходили в ту первую зиму на фронт. Мы знали — если будет эта война, она не обойдет нас. И вступали в нее, как в свою судьбу. Вот и все.
Слава богу, хлестал снег, прикрывая нас от самолетов. Но поле, которое предстояло перейти, было бескрайним. Стемнело раньше, чем мы одолели его. Мы были целы, не увязли в снегу и не сгинули от мороза, — я говорю в первую очередь о себе, потому что тот, кто третьи сутки «доставлял» меня на фронт, был сибиряк, привычный к морозу, к тому же в полушубке. На мне — шинель, надетая на жилет, сшитый из байкового одеяла еще в Ставрополе, когда училась на военных курсах переводчиков.
Серевшие издали пятна изб скрылись в темноте, пока мы шли к ним. Но они должны быть уже где-то рядом, эти пристанища, — незажженные, глухие маяки в снежных торосах.
Наконец мы вошли на улицу деревни Займище и сразу попали в какое-то движение, голоса.
— Переводчика!
Кажется, были и другие возгласы, но до меня донесся только этот: «Переводчика!» Он угодил мне под ложечку, и нервно, тревожно заныло в окоченевшем, тупом теле. Ведь это я — переводчик.
Семнадцать немцев! Семнадцать пленных! Семнадцать фрицев во главе со своим обер-лейтенантом сдались в плен. Это известие носилось по улице вместе со снегом.
Кто-то, разбрызгивая свет фонариком, рассекая косые струи снега полами разлетающегося маскировочного халата, шел навстречу, весомый, начальственный. И уже в упор нам:
— Переводчика!
Сибиряк метнулся к нему:
— Товарищ полковой комиссар! — И, откозыряв, доложил обо мне как о личном трофее, так вовремя доставленном.
— Пошли! — это мне полковой комиссар, пальнув в меня фонариком.
Почти трое суток вместе мыкались, добираясь. И вот так, на этом месте, даже не простившись, расстались навсегда: сибиряк двинул куда-то в свое штабное подразделение, я — за полковым комиссаром.
Снег прекратился. Ветер перекатывает хрусткие снежные валы.
Мы у сарая. Часовой посторонился. Фонарик полкового комиссара елозит по снегу, и вдруг — в распахнутых воротах сарая — он высвечивает сбившихся в кучу на истлевшей соломе, в шинелях, шлемах и пилотках, в холодных сапогах, — чужих, чужеродных, стынущих.
— Спросите, кто тут старший?
Это я могу. Учила.
Произношу старательно:
— Кто здесь старший?
Шевеление, копошня, замешательство.
— Я!
Подходит к открытым воротам, в соломенных ошметках на шинели.
— Кто такой? Звание? Имя?
— Обер-ефрейтор…
Оставлен за старшего, а командира роты обер-лейтенанта уже забрали отсюда.
— На допрос увели. К начальнику штаба, — сказал часовой.
— Пошли! — полковой комиссар вразвалку, порывисто — к цели. Мы за ним — я и немец, ссутуленный, руки плетьми. Идем. Скрипим по снегу. Обоим нам холодно, но ему-то теперь холодно безысходно.
Где-то стреляют.
— Пожалуйста, товарищ комиссар!.. — кто-то вырывается навстречу. — Натоплено. Вот сюда!
Машина-дом. Кузов ее обшит фанерой. Срубленные елочки прислонены к машине для маскировки. А там, за фанерой, как в доме, — печка раскалена. Благодать тепла.
Комиссар снимает белый маскировочный халат, оставшийся на нем с дневных часов, снимает полушубок. Повесил на гвоздь, вбитый в стояк. Туда же на гвоздь — кубанку. Пригладил ладонями волосы.
Я стянула с шеи шерстяной полосатый шарфик, сунула его в карман шинели.
Немец, скрючившись, сел на указанное ему полковым комиссаром место — на краешек топчана. Пожилой, лет сорока или больше. Узкое зеленое лицо. Разглядывать его мне неловко, да и не до разглядываний. Дрожь во мне, как перед экзаменом.
Полковой комиссар садится на венский стул. Мое место на прибитой ко дну кузова скамеечке у столика, также прибитого, — возле завешенного куском брезента окошечка.
Есть ли у меня карандаш и бумага?
Только немецко-русский словарь в полевой сумке, больше ничего нет у меня с собой. Вещевой мешок остался по ту сторону поля, в другой деревне.
Комиссар кладет на столик карандаш и вырывает пару листков из блокнота.
— Начнем! Спросите, как его фамилия, сколько лет, откуда родом. И так далее.
Эти вопросы я знаю по-немецки назубок и, воспряв, поворачиваюсь к немцу. Керосиновая лампа со столика вполне подробно освещает его, и, произнося свой вопрос, я вижу посеченное морщинами зеленое лицо с забранными под суконную пилотку ушами. Изношенное лицо трудового человека в летах. Но все это не так уж важно. Если должна быть какая-то добродетель у выпавшего на мою долю пленного немца — так это приличная дикция и ни в коем случае не баварский диалект.
Он начинает отвечать на мой комплексный и заученный вопрос, и я, робея, теряясь, ничего не могу разобрать из того, что он говорит, и воспаленно переспрашиваю, с упором, раздельно, пытаясь перевести его на другой, на тот школьный немецкий выговор, какому нас учили.
— Bitte, sprechen Sie langsam und deutlich[2], — говорю я.
— Записывайте! — распоряжается полковой комиссар.
