23 января 1959 года Фидель Кастро отправился в свою первую зарубежную поездку в качестве лидера кубинской революции. Путь его лежал в Венесуэлу транзитом через Колумбию, где он пережил много волнующих и трагических минут в 1948 году. Казалось, что все жители колумбийской столицы Боготы высыпали на улицы, ведущие в аэропорт «Сьюдад Либертад» – «Город свободы», чтобы приветствовать кубинских революционеров. Первая заграничная поездка, как первая любовь. Романтичная и захватывающая. Ее назвали «визитом благодарности». Фидель приехал в Каракас поблагодарить венесуэльцев за моральную и материальную поддержку кубинской революции, а заодно и поучаствовать в торжествах по случаю годовщины свержения венесуэльского диктатора Маркоса Переса Хименеса. (В 1958 году представители всех кубинских организаций–участников вооруженной борьбы против режима Батисты встречались с целью объединения именно в Венесуэле. В сентябре того года они собрались в Каракасе и создали Гражданский революционный фронт. Именно тогда главой движения был назначен Мануэль Уррутиа.)
В январе 1959 года произошло еще одно знаменательное событие. Под давлением кубинских властей и общественности американцы были вынуждены вывести с острова свою военную миссию.
Трения между революционерами и правыми буржуазными партиями, представители которых образовали свое правительство еще до того, как Фидель ступил в Гавану 8 января, становились все сильнее. Происходило это по мере того, как Фидель больше вникал в «кабинетные дела». Правительственный кризис разрешился естественным образом, когда премьер–министр Кардона 13 февраля 1959 года демонстративно покинул свой пост. Он подавал в отставку еще 17 января, когда заявил, что не может смириться с существованием параллельной и более авторитетной власти в лице Фиделя. Чуть позже от правительства «откололись» еще несколько колеблющихся представителей буржуазных партий. Кардона уехал в США, где стал одним из самых непримиримых противников Фиделя.
А16 февраля стало историческим днем. На пост премьер–министра Кубы был назначен Фидель Кастро, тем самым получивший возможность лично осуществить радикальные преобразования в стране. В своей программной речи при вступлении в должность Кастро сказал, что путь к обретению свободы только начинается: «Народ должен отдавать себе отчет, что путь, лежащий перед нами, труден и долог, в борьбе наши рубахи не раз взмокнут от пота, и надо об этом не только помнить, но и следить за тем, чтобы не испарился энтузиазм»[261].
Иностранные корреспонденты пытались узнать, к какой из трех групп в правительстве будет больше склоняться Фидель Кастро: к Че и Раулю, которые не скрывали своих коммунистических взглядов, к «умеренным» или к представителям правых партий националистического толка, испытывавшим антипатию к левым и социалистам. Правые и проамериканские газеты не раз намекали на то, что Че Ге–вара и Рауль Кастро являются в правительстве «главными проводниками коммунистического влияния», как бы противопоставляя их Фиделю, которого они еще не решались тронуть.
Фидель Кастро поступил так, как и положено народному лидеру. Он остался над схваткой, с головой погрузившись в сугубо управленческую и административную работу. Он не имел тогда ни личной квартиры, ни даже своего кабинета в правительстве и пользовался, когда это было необходимо, кабинетами своих соратников. Лишь через три месяца после победы, в конце марта Фидель Кастро переселился в район Сьерра–де–Кохимар в Восточной Гаване, где одним из его первых гостей стал тот самый иностранный корреспондент Герберт Мэтьюз, открывший Кастро миру. Он писал в одном из своих репортажей с послереволюционной Кубы: «Дом в Кохимаре наполнен атмосферой счастья, дружбы, открытости. Фидель явно доволен тем, что бежал из роскошных апартаментов в „Гавана–Хилтон“. Для него роскошь лишена всякой привлекательности. Он скучает по Сьерра–Маэстра, по ее лесам, деревням, зелени, духу товарищества и опасности, – все там было так просто и это так далеко сегодня». Мэтьюз, как никто другой из американцев понявший натуру Фиделя, написал удивительно точные слова о нем в том же репортаже: «Те, кто относят Фиделя к какой–то категории, кто судит, восхваляет или осуждает его, выражают не более чем собственные страхи и надежды. Как все романтики, Фидель нарушает рамки всяких классификаций. Пока еще нет тех критериев, по которым можно было бы квалифицировать его»[262].