– Курва мачь… – пробормотал по-лехитски Ягеллон, ударив кулаком по лобовой броне «Варахиила». – Цо за кхори дрань мущиш быць абы зробыць то самэму… Простите. Простите, господа. Я… Не могу представить, каким чудовищем надо быть одержимым, чтобы сотворить с собой и своими близкими нечто подобное.
В мрачном оскале «Жнеца», покрытом коростой из грязи и ржавчины, Гримберту померещилась презрительная усмешка Томаша.
– Что-то вы приумолкли, добрые господа. А как прежде славно мололи языками! Что, теперь и до вас дошло, значит?
Да, подумал Гримберт, дошло. Как нельзя лучше.
– Мы все думаем об этом, не так ли? – вслух спросил он, из предосторожности заставив «Судью» говорить потише. – Этот человек погиб прямо как наш несчастный общий знакомый Франц Бюхер. И я объявил бы это чудесным совпадением, вот только, кажется, до печеночных колик устал от здешних чудес.
Шварцрабэ одобрительно кивнул:
– Превосходно сказано, сир Гризео. Я и сам того же мнения. Чудеса Грауштейна, кажется, начали меня утомлять. А некоторые из них, пожалуй, я предпочел бы изучать, находясь на большей дистанции, чем сейчас. Вы только посмотрите, все кости в его теле изломаны, точно пучок хвороста! И я почти уверен, что это не следствие внешних травм, это его тело ломало само себя в страшных судорогах.
– Отойдите! – резко приказал ему Гримберт. – Отойдите от тела!
– У меня нет злых умыслов, я хочу лишь изучить останки и…
«Серый Судья» зловеще лязгнул затворами орудий. Этот лязг не походил на тот грохот, что издавали патронники «Золотого Тура», помещая в стволы огромные снаряды, но был достаточно красноречив для уха всякого рыцаря. А Шварцрабэ, несомненно, был рыцарем – несмотря на свой распутный образ жизни и своеобычное мировоззрение. Поспешно отскочив от распростертого мертвеца, он замер посреди улицы, немало удивленный, но ничуть не испуганный.
– Что это вы? – осведомился он, улыбаясь, но улыбкой не благодушного сатира, как прежде, а какой-то другой, осторожной и немного нарочитой. – Неужели и в вас бес вселился, любезный сир Гризео?
– Просто держитесь подальше от этого тела, – медленно и раздельно произнес Гримберт. – Ради собственного блага. Мы не знаем, чем он был отравлен и что за дрянь скрывается в его потрохах.
– Опасения напрасны, сир Гризео, – подал голос Ягеллон, задумчиво взиравший на «Серого Судью» с верхушки бронированной башни своей машины. – Братья-лазариты сделали вскрытие Франца. И ровным счетом ничего не обнаружили – ни токсинов, ни ядов, ни…
– Братья-лазариты не обнаружат болезни в собственном теле, пока не начнут распадаться на смрадные кости! – бросил Гримберт. – У наших доспехов в разной мере откалиброваны сенсоры, но сейчас все мы видим одно и то же. Этот монах умер через два дня после Франца Бюхера – и умер той же паскудной смертью, что и он, разорванный на части собственной ненавистью. Вы сами слишком хорошо понимаете, что это может означать.
Кажется, Ягеллон сообразил быстрее прочих.
– Зараза, – прошептал он одними губами, сделавшись на миг еще бледнее, чем обычно. – Что бы это ни было, оно способно передаваться от одного человека другому. А значит…
– На вашем месте я бы забрался обратно в доспех, – посоветовал ему Гримберт. – В наше время рыцаря и так поджидает слишком много опасностей, чтобы вы рисковали своей жизнью почем зря.
Шварцрабэ хитро усмехнулся и почти было щелкнул пальцами, как он это периодически делал, чтобы донести до прочих занимавшую его мысль, но не успел. Еще не произнесенные слова утонули в грохоте, похожим на отзвуки горной лавины – словно дюжина исполинских машин принялась забивать железобетонные сваи в гранитные недра острова, отчего тот задрожал под ногами. Неприятное ощущение даже когда находишься в многотонном и защищенном со всех сторон рыцарском доспехе. В Альбах этот звук возвещал о том, что пора убраться куда подальше, прежде чем сделалось поздно, но тут…
Гримберт усмехнулся. В этот раз судьба, старая сифилитичная карга, не одарила его правом выбора.
– Спокойно, – бросил он. – Это не землетрясение. Это гвардия приора Герарда несется на всех парах, чтобы запротоколировать новое чудо Грауштейна.
Радар «Серого Судьи» хладнокровно фиксировал отметки, отображая цифровые сигнатуры на электронном поле визора. Сразу пять отметок. «Вифаниец», «Друг Христов», «Китион», «Шестая Седмица». Судя по жирным мазкам, отнюдь не машины поддержки, а полноправные машины тяжелого класса, неудивительно, что мостовая Грауштейна ходит ходуном, а в окрестных зданиях лопаются стекла, не выдерживая их аллюра.
Пятая сигнатура, державшаяся впереди, была ему знакома, и столь отчетливо, что Гримберту на миг показалось, что внутренняя энергосеть его доспеха оказалась полностью обесточена, заточив его в крохотной стальной пещере, немилосердно сдавившей тело и члены.
«Вопящий Ангел».
