Помню, меня травмировала сама эта цифра – 4. В ней была заложена оскорбительная точность. Четыре рубля – это было, как говорится в математике, – необходимо и достаточно. Что может быть оскорбительнее?
Сначала я продал мою жалкую библиотеку, которая чуть ли не целиком умещалась на тумбочке в общежитии. Потом заложил шерстяной спортивный костюм и часы. Я узнал, что такое ломбард с его квитанциями, очередями, атмосферой печали и бедности.
Пока Тася была рядом, я мог не думать об этом. Стоило нам проститься, и мысль о долгах выплывала, как туча.
Я просыпался с ощущением беды. Часами не мог заставить себя одеться. Всерьез планировал ограбление ювелирного магазина.
Я убедился, что любая мысль влюбленного бедняка – преступна.
Занимая деньги, я не имел представления о том, как буду расплачиваться. В результате долги стали кошмаром моей жизни.
Карман моего пиджака был надорван. Мои далеко не лучшие, однако единственные брюки требовали ремонта.
Разумеется, я мог бы подрабатывать, как и другие, на станции Московская товарная. Но это значило бы оставить Тасю без присмотра. Хотя бы на пять-шесть часов. Короче, это было исключено.
Всех людей можно разделить на две категории. На две группы. Первая группа – это те, которые спрашивают. Вторая группа – те, что отвечают. Одни задают вопросы. А другие молчат и лишь раздраженно хмурятся в ответ.
Я слышал, что пятилетние дети задают окружающим невероятное количество вопросов. До четырехсот вопросов за день.
Чем старше мы делаемся, тем реже задаем вопросы. А пожилые люди их совсем не задают. Разве что профессора и академики – студентам на экзаменах. Причем ответы академикам заранее известны.
Человека, который задает вопросы, я могу узнать на расстоянии километра. Его личность ассоциируется у меня с понятием – неудачник.
Тасины друзья не задавали ей вопросов. Я же только и делал, что спрашивал:
– Почему ты вчера не звонила?
– Не могла.
– А может, не хотела?
– Не могла. К нам приходили гости, тетка с братом.
– И ты не могла позвонить?
– Я же позвонила… Сегодня.
– Ты могла этого не делать.
– Перестань.
– Ладно. Не позвонила и ладно. Важно другое. Важно, что ты не захотела позвонить. Могла и не захотела…
И так далее.
К этому времени моя академическая успеваемость заметно снизилась. Тася же и раньше была неуспевающей. В деканате заговорили про наш моральный облик.
Я заметил – когда человек влюблен и у него долги, то предметом разговора становится его моральный облик.
Особенно беспокоил меня зачет по немецкой грамматике. Сначала я вообще не думал об этом. Затем попытался одолеть эту самую грамматику штурмом. В результате безоблачно ясное неведение сменилось искусительным тревожным полузнанием.
Все немецкие слова звучали для меня одинаково. Разве что кроме имен вождей мирового пролетариата.
Странные мечты я лелеял. Фантастические картины рисовались моему воображению.
Дело в том, что у преподавательницы немецкого языка Инны Клементьевны Гаук был шестнадцатилетний сын. Так вот, иду я раз по улице. Вижу – бедного мальчика обижают здоровенные парни. Я затеваю драку с этими хулиганами. На их крики о помощи сбегается вся местная шпана. Кто-то бьет меня ножом в спину.
– Беги, – шепчу я малолетнему Гауку.
Последнее, что я вижу, – трещины на асфальте.
Последнее, что я слышу, – рев «неотложки». Темнота…
Инна Клементьевна навещает меня в больничной палате:
– Вы спасли жизнь моему Артурке!
– Пустяки, – говорю я.
– Но вы рисковали собой.
– Естественно.
– Я в неоплатном долгу перед вами.
– Забудьте.
– И все-таки, что я могу сделать для вас? Тогда я приподнимаюсь – бледный, обескровленный, худой, и говорю:
– Поставьте тройку!
Фрау укоризненно грозит мне пальцем:
– Вопреки моим правилам я иду на этот шаг. При этом надеюсь, что вы еще овладеете языком Шиллера и Гете.
– Как только снимут швы…
– Кстати, оба воспевали мужество. Я слабо улыбаюсь, давая понять, насколько мне близка эта тема.
– Ауф видер зеен, – произносит Инна Клементьевна.
– Чао, – говорю я в ответ.
На самом деле все происходило иначе. После долгих колебаний я отправился сдавать этот гнусный зачет.
Мы с Инной Клементьевной уединились в небольшой аудитории. Она вручила мне листок папиросной бумаги с немецким текстом. Я изучал его минуты четыре. Само начертание букв таило враждебность. Особенно раздражали меня две пошлые точки над "ю".
Вдруг непроглядная тьма озарилась мерцанием знакомого имени – Энгельс. Я почти выкрикнул его и снова замолчал.
– Что вас смущает? – поинтересовалась Инна Клементьевна.
– Меня?
– Вас, вас.
Я наугад ткнул пальцем.
– Майн гот! Это же совсем просто. Хатте геганген. Плюсквамперфект от «геен». Коротко и ясно, думаю. Слышу голос Инны Клементьевны:
– Так что же вас затрудняет? Переводите сразу. Ну!
– Не читая?
– Читайте про себя, а вслух не обязательно.
– Тут, видите ли…
– Что?
– Тут, откровенно говоря…
– В чем дело?
– Тут, извиняюсь, не по-русски…
– Вон! – крикнула фрау неожиданно звонким голосом. – Вон отсюда!
Я позвонил заведующему спортивной кафедрой. Попросил его добиться отсрочек. Мартиросян в ответ твердил:
