— Пап непотопляем. Папу бояться нечего. Глубже втискивал в кресло свою тушу, пускал словесный туман.
— Танкер — да, налетел на риф, но нефть не выльется. Институт распался на три части: отделился конструкторский отдел, отпал сектор приборов, но где они? Всё там же — под крышей «Титана». Ящерица тоже… если её за хвост схватить, кончик отдаст. Кончик! И так до самого того места, откуда хвост растёт. Сама целёхонька и невредима. А пройдёт время — хвост вырастает,
— Думаешь, образуется? Но когда? Не останутся ли от ящерицы рожки да ножки?
— На то и щука в реке, чтобы карась не дремал. Того, кто за хвост дёргает, припугнуть надо. По башке хлопнуть.
Пап глубоко утопал в кресле, говорил глухо, нехотя; утром, после завтрака, в животе у него быстро образовалась пустота, и он начинал проявлять беспокойство: смотрел по сторонам, искал, нет ли тут поблизости съестного? И если не находил, то всякий интерес к делам и даже к разговору у него пропадал и он начинал дремать. Зяблик знал эту особенность порученца, позвонил секретарю:
— У меня Пап. Пожалуйста!..
Секретарша принесла чай. На стол поставила плетёнку, полную сухарей, баранок, конфет. Выходя из кабинета, стрельнула на Папа лукавым взглядом, улыбнулась. Пап и раньше замечал её насмешку, да на такие пустяки внимания не обращал. В глубине души считал себя Сократом, Диогеном, мелочность людских страстей презирал откровенно, до участия в них себя не унижал, смотрел свысока на суету людского муравейника.
— Подопечного захватить сперва нужно, захватить! — изрекал Пап, проворно работая челюстями и изображая руками подобие клещей. — Захватить!
На Зяблика не смотрел, знал: Зяблик слушает и ждёт помощи, Зяблик сейчас как никогда нуждается в советах, шеф ослабел, потерял власть.
— Не говори загадками, Пап! Легко тебе захватывать подонков — у тех грязь, хвосты. Подойди сзади и крикни — он тут и присядет. Живёт под страхом, всегда, в любую минуту, ждёт разоблачения. А тут — Филимон! Чист и беспорочен аки стёклышко.
— Ты прав, старик! В случае с Филимоновым не кричать нужно, а умом шевелить.
Пап перешёл на фамильярный тон, он всегда так делал, когда находил счастливый ход и чувствовал себя сильным. Зяблик насторожился, в позе его обозначились черты ожидания и покорности. Но Пап не торопился. Он свои идеи не любил вываливать из мешка, цедил порциями, обставлял торжественно — пусть помнят и момент, в который они родились и были высказаны.
Управился с кренделем, съел большой кусок сыра, вытер рот листом писчей бумаги. Сказал:
— Внучка академика!..
Зяблик охнул от изумления. Вот уж Пап! Придет же в голову сумасшедшая мысль!
— Не болтай глупости, — откинулся в кресле Зяблик. И отвернулся, устремил взгляд в окно.
Пап давно затянул её в свои сети; ввёл в кружок близких ему молодых людей, ссужает деньгами. Рано или поздно он выкинет эту козырную карту, так пусть лучше теперь…
— Нет! Это невозможно! — поднялся Зяблик.
Пап вытащил тушу из кресла, сгрёб баранки, конфеты, сунул в карман штанин. Не взглянув на шефа, направился к двери. И уже с порога, полуобернувшись, проговорил:
— Что бы вам без меня было?
В субботу утром, в одиннадцатом часу, в квартире Филимонова раздался телефонный звонок.
— Сэр! Вы зажали новоселье. Так не годится. Не по-русски.
— Я… собственно, пожалуйста. Буду рад.
— О'кэй! Через двадцать минут будем.
— Постойте! Надо же…
— Ничего не надо, у нас всё есть. Едем!
В трубке послышались длинные гудки. Кто говорил? Пап, конечно. Однако, нахал. Не представился, ни о чём не договорились — едем! Нахал!
Николай заглянул в сервант: на верхней полке сверкала этикетками батарея бутылок — вина нескольких марок, коньяки, ром; на средней полке — печенье, конфеты. Когда тут всё появилось, не знал, — тоже проделки Папа; завёз вместе с мебелью. «Лезет в душу, надо отваживать». Наскоро переоделся, стал накрывать стол. Тарелки раскладывал без воодушевления, нехотя, предстоящее вторжение незваных людей раздражало. «Ладно, отстреляюсь, — вспомнил расхожее словцо из авиационной терминологии, — потом — каюк. Двери на замок».
Чувство неприязни поднималось к Папу. «Втирается в доверие, — непроизвольно текли мысли. — Русский человек прост, душа нараспашку. Один непрошеный советчик, другой, а там уж — пляши под чужую дудку. Так академик Буранов изображал директора, а за спиной всем Зяблик крутил. Но нет, меня на мякине не проведёшь».
Расставлял рюмки, прикидывал: сколько их чёрт принесёт? Церемониться не стану: угощу, поболтаем и — до свидания. Скажу: работа, поеду в институт. Я и в самом деле поеду. Сегодня суббота, выходной, а мне надо считать. Хорошо бы Ольгу в институт пригласить.
