С другой стороны, не позволяет ли столь быстрая перемена в поведении увидеть в Филиппе человека непостоянного, боязливого, подверженного чужому влиянию? Нет, это значило бы пренебречь его конечным решением, которое он уже не будет пересматривать и последствия которого были велики. Однако в этом деле, как и во многих других, он показал себя человеком беспокойным. Он оставался таковым всю свою жизнь. Тем не менее благодаря твердой воле и решительности он преодолевал это беспокойство, которое таким образом становилось дополнительным козырем в делах управления людьми и государством, ибо оно позволяло ему предвидеть различные последствия тех решений, которые ему надлежало принять. Взвесив все «за» и «против», он мог решать с полным знанием дела. Короче, его тревожная настороженность удачно сочеталась с другой стороной его характера — импульсивностью, которая, в противном случае, могла бы иметь опасные и мрачные последствия. Властное руководство, которое он отныне желал взять на себя, должно было сопровождаться более твердым самообладанием и упорной целеустремленностью. Нетрудно догадаться, какие неудобства были с этим связаны. Силой сдерживая свою порывистость, король Филипп собирался затвориться в себе, укрыться за настоящим панцирем и воздвигнуть между собой и другими людьми непреодолимый барьер. Он часто старался прятать свой внутренний мир от других, превращаясь тем самым в загадочного короля, мотивы поведения которого иногда очень трудно ухватить и понять.
Еще юный, находясь на пороге своего двадцатилетия, король Филипп понял, что его личная власть зависит от мастерского владения аппаратом управления, то есть от распоряжения определенным количеством «колесиков» и людей, заставляющих их функционировать. Однако мало того, что к 1185 году органы власти еще не вполне сформировались, — само политическое пространство, оставленное для королевской инициативы, было очень узким. Филипп не сам выбирал себе советников, и среди них лишь представители семейства Дрё и шамбеллан Готье оставались верными сторонниками власти Капетингов. Например, коннетабль Рауль де Клермон со всей очевидностью продемонстрировал опасный оппортунизм своими колебаниями между фламандским и шампанским кланами. Должен ли был Филипп II смириться с тем, что знатные вассалы заправляют в политической жизни, а возможности, оставленные ему для сохранения некоторого влияния, сводятся лишь к лавированию между этими могущественными хозяевами крупных региональных владений?
Филипп II не желал этого терпеть, даже несмотря то что материнская родня вновь вошла в силу при его дворе. Поскольку он еще не мог исключить магнатов из своего совета и тем более избрать в советники людей скромного происхождения, он воспользовался смертью Гуго дю Пюизе и сенешаля Тибо, скончавшихся соответственно в 1185 и 1191 годах, чтобы не назначать им преемников. Он больше не допустит, чтобы преграда между ним и властью создавалась самыми видными служащими короны, канцлером и сенешалем. Из главного придворного интенданта сенешаль постепенно превратился в управляющего королевской администрацией и финансами: в отсутствие короля он председательствовал на торжественных заседаниях курии, где вершилось правосудие, проверялись отчеты королевских чиновников, а иногда даже обсуждались важные решения, которые надлежало принять королю.
Однако король Филипп сохранил три другие видные должности. Во-первых, должность коннетабля, поскольку королевской армии нужен был предводитель. Во-вторых, должность камерария, который к этому времени уже оставил шамбелланам заботу о повседневной жизни короля. С 1180 года камерарием был Матье де Бомон. Этот персонаж не представлял никакой опасности. В силу прав своей жены он мог претендовать на Вермандуа, но спасовал в борьбе со своим свояком, Филиппом Эльзасским. В-третьих, была сохранена должность кравчего, которую исполнял член семейства де Санлис. Однако с кравчего была снята ответственность за королевские виноградники, и его роль при дворе была чисто протокольной: так, например, он наблюдал за виночерпиями во время великих пиршеств.
