В королевстве Лотарингия судят философа, еретика. Он рассказывает о том, что всё сущее — это фантазия, что настоящая реальность иная, что на самом деле, та жизнь в которой они все, жители Лотарингии, живут — просто компьютерная игра…
— Довольно, философ! — мелодичным голосом изрекла королева. — Довольно наслушались мы твоих речей, и находим их дерзкими и возмутительными, оскорбляющими наш слух. А потому…
Она перевела дыхание, соображая, видимо, что же говорить дальше. Щёки её пылали пунцовыми, цвета перезрелых помидоров, пятнами, а глаза, неправдоподобно огромные глаза, превратились теперь в узкие щёлочки-бойницы. И куда делась тщательно наведённая красота! Не спасали положение даже изысканно завитые льняные локоны. Аристократически бледная кожа как-то вдруг посерела, сморщилась. Да, хрупкая вещь — красота. Не знаю уж, как она сумеет спасти мир.
Наверное, сторонний наблюдатель съёжился бы сейчас под королевским взглядом — тот, по идее, должен был пронзать насквозь, обжигать, вгонять в трепет и вообще уравнивать любую единицу с толстеньким нуликом.
И конечно, мрачно закивали придворные. Высохшие старцы в лисьих шубах деловито переглянулись, багроволицые здоровяки в стальных панцирях как бы невзначай стиснули рукояти длинных, едва ли не в рост их обладателей, мечей, а напудренные дамы точно по команде сконфузились.
Однако я не был сторонним наблюдателем и, несмотря на всю эту мишуру, понимал, что из монарших глаз готовы выкатиться горячие, злые слёзы, и готовы прямо вот сейчас искривиться от обиды излишне тонкие губы — ей всегда не хватало чувства меры. Растерянность сквозила за её наскоро слепленной суровостью. Правда, знал об этом один лишь я.
— А потому, — выдохнула наконец королева, — мы, Божьей милостью Брунгильда Первая, властительница славного королевства Лотарингия, повеливаем! — Она выпрямилась, довольная своей формулировкой. — Дерзкого философа взять в железа и заточить в подвалах Башни Справедливости. Верховному же инквизитору нашему, благородному Ольвену де Брайену, с тщанием великим произвести дознание по сему прискорбному делу, дабы оградить спокойствие наших добрых подданных и пресечь крамолу со всеми бесовскими корнями её. Такова наша воля!
Всё это королева произнесла на одном дыхании, ни разу не сбившись на свои излюбленные словечки: «ну, это самое», «короче», «в общем». Что ж, делаем успехи.
Никто не шелохнулся во время её речи, и даже солнечный свет, струящийся из высоких стрельчатых окон на мраморные плиты тронного зала, тоже замер, опасаясь нарушить торжественность момента.
Королева поёрзала, устраиваясь поудобнее на необъятном золотом троне, и бросила на меня короткий, ликующий взгляд. Он означал что-то вроде «Ну как, съел? Так чья взяла, философ?»
Ладно, эти взгляды нам знакомы. Более чем.
— Я только что хочу сказать, ваше величество, — кашлянув, сообщил я не то королеве, не то окружающему пространству. — Старайтесь уж как-то соответствовать, что ли. Имеется, знаете ли, ряд досадных неточностей. Надо бы подкорректировать. Во-первых, ваша свита, — я сделал нарочито длинную паузу, оглядывая притихших придворных. — Так вот, ведомо ли вам, моя королева, что никто — ни бароны, ни герцоги, ни прочая живность в тронный зал с оружием не допускается. Нигде и никогда. Сие дозволено только личной королевской страже. Ну, вы понимаете феодальная раздробленность и озлобленность, заговоры там всякие, смуты… В общем, элементарная техника королевской безопасности.
Королева молчала, переваривая услышанное, и её злую растерянность уловил бы сейчас даже сторонний наблюдатель. Которого, разумеется, нет и быть не может. Сюжет абсолютно приватный.
Я отхлебнул кофе — тот, оказывается, успел уже остыть, и продолжал:
— А кстати, почему Лотарингия? Мелкая, малоинтересная французская провинция. Я думал, будет нечто помасштабнее. Звучит, впрочем, красиво. Лотара-миротворца напоминает… Да, и последняя поправка. Этот ваш верховный инквизитор… Понимаете, ваше величество, имя у него неподходящее. Если Брайен, то никак уж не «де». А если «де», то никак уж не Брайен. Выберите что-то одно. А то ведь гибрид получается.
— Ну ты, умный, поговори мне, — выдвинулся из-за спин придворных некто высокий, бородатый, в синей, украшенной какими-то белыми блямбами, мантии.
Бородач приблизился ко мне вплотную, белые блямбы на поверку оказались маленькими оскаленными черепами, вышитыми столь искусно, что хоть сейчас в учебник анатомии.
Вот, значит, он какой, верховный инквизитор Ольвен де Брайен. Всё предсказуемо — рост под два метра, мощные руки, более смахивающие на медвежьи лапы, густая, с еле заметной рыжинкой борода, ниспадающие на плечи волосы. Тонзуры, конечно, нет. Видимо, не хочет казаться лысым. А может, и не слышал он ничего о тонзуре.
— Что-то вы, ваше преосвященство, слишком грубы, — заметил я, глядя в карие, испытующие его глаза. — Оно, кстати, и вашему сану неприлично. Лучше уж так: «Не суесловь, сын мой, ибо вскоре, после имеющей быть между нами проникновенной беседы, ты и сам с глубокой горечью осознаешь, сколь пагубны твои заблуждения…» Вот на таком языке я согласен разговаривать.
