Уже в конце 50-х гг. произошло расслоение стремящихся к переменам людей на тех, кто сотрудничал с режимом, и тех, кто этого делать не собирался. Первых было несравненно больше, позднее они получили название "шестидесятников". Они руководствовались идеей "Больше социализма", но не репрессивного сталинского, а "подлинно ленинского социализма". Последний они представляли себе как "социализм с человеческим лицом": демократический, обращенный к человеку и его нуждам, заботящийся о его правах и свободах. Писатель А.Я. Сергеев, относившийся к тем, кто разделял идею "неучастия", вспоминает: "И вдруг появляются "шестидесятники", которым подавай хорошего Ленина, добрую, умную советскую власть. Да не может такого быть! Ленин говорил, что расстреливать надо массовидно - мне такого доброго Ленина не надо. "Шестидесятники", полезшие сотрудничать с советской властью, сделали огромный шаг назад по сравнению с тем осознанием природы режима, которое существовало в нашем андерграунде" [1]. Эта оценка "шестидесятников" является неоправданно суровой. Нет сомнения, что они внесли важный вклад в ослабление ортодоксальной коммунистической идеологии и очищение моральной атмосферы советского общества. Во многом наивные и непосредственные, "шестидесятники" подготовили почву для более суровых и последовательных критиков коммунистического режима - инакомыслящих, или диссидентов. Последние сосредоточили свое основное внимание на правах и свободах человека, что было уже прямым вызовом режиму.
1 Шувалов С. Гибель литературы откладывается. Интервью с Андреем Сергеевым // Итоги. 1997. 23 июля. С. 74.
296
Одной из любимых идей "шестидесятников" была идея "внутренней, или тайной, свободы". Такая "свобода в душе" предполагала, с одной стороны, показное согласие с "единственно научной" коммунистической идеологией и со всем тем, что делает коммунистический режим, а с другой стороны - беседы на кухне, вполголоса, с надежными друзьями о том, каким варварством он является. Режим осуждался, но одновременно признавалось, что он все-таки намеревается воплотить в жизнь гуманные идеалы коммунизма. К этому добавлялось, что вообще любое государство как раз тем и занимается, что прижимает к ногтю свободолюбивых индивидов. Свое довольство "внутренней свободой" многие "шестидесятники" сохранили на долгие годы, продолжая верить, что никакая иная свобода и не нужна, да и вряд ли возможна. "То, что советская власть продвигала наверх твердолобых, - так это делает любая власть, всегда, - писал совсем недавно Л. Аннинский. - Это опять-таки в природе власти. А мягкотелые от власти сами шарахаются; если же лезут, то обжигаются; от этих требуется только отбивать ритуальные поклоны. Я эти поклоны отбивал исправно, но ведь это требуется при любой власти. Тайной свободы моей это не убивало, а для меня тайная свобода важнее явной" . Однако уже в конце 60-х гг. идея самодостаточной "внутренней свободы" потеряла свою популярность, а с течением времени к тем, кто восторгается такой "свободой", стали относиться даже с известным презрением. У одного из героев романа В. Пелевина "тайная свобода" вызывает уже отвращение: "...Все, что произошло со мной за последние два или три часа - это великолепное отражение вечной, неизменной судьбы русского интеллигента. Тайком писать стихи о красных знаменах, а зарабатывать одами на день ангела начальника полиции, или, наоборот, видеть внутренним взором последний выход Государя, а вслух говорить о развешивании графских бубликов на мозолистых гениталиях пролетариата - всегда, думал я, всегда это будет так. Даже если допустить, что власть в этой страшной стране достанется не какой-нибудь из сражающихся за нее клик, а просто упадет в руки жулья и воров... то и тогда русский интеллигент, как собачий парикмахер, побежит к ним за заказом" [2]. "Внутренняя свобода" в заведомо несвободном обществе оказывается здесь уже чем-то двуличным и пошлым.
