В октябре 1931 г. пришла очередь историков. Сталин обвинил их в "мнимой объективности" и "гнилом либерализме". С тех пор в советской России "объективность" обычно награждалась эпитетом "мнимая", а "либерализм" всегда предварялся эпитетом "гнилой; слова "объективность" и "либерализм" использовались только в критике западных социальных наук. Сталин призвал историков "поставить изучение истории партии на рельсы большевистской науки и усилить бдительность по отношению к Троцкому и другим фальсификаторам истории нашей партии, систематически срывая с них маски" [2]. Продолжая мысли вождя, Каганович объявил о том, что статью Сталина нужно воспринимать как директиву, следуя которой советская наука должна всеми силами способствовать распространению идей марксизма-ленинизма. Коммунистическая академия была чрезвычайно напугана обвинениями Сталина, "все ее институты и отраслевые журналы, начиная с экономики и права и кончая техническими науками (не исключая, конечно, исторических дисциплин), включались в борьбу с "троцкистско-меньшевистскими взглядами", очищая вверенные им oтрасли от любых проявлений этой ереси" [3].
1 См.: Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Т. 1С. 505. С 1925 по 1928 г. в самый разгар борьбы с оппозицией дважды в неделю Сталин приглашал к себе для занятий философа Яна Стэна. Сталина интересовали диалектика и те моменты философии Канта и Гегеля, которые явились отправным пунктом для ее разработки. В 1937 г. по прямому приказу Сталина Стэн был арестован и в том же году казнен. С биологией Сталин знакомился, беседуя в конце 40-х гг. с академиком Лысенко, уверявшим, что его генетика на голову выше буржуазной лженауки под тем же именем, поскольку использует принципы материалистической диалектики. Готовясь выступить с новаторскими идеями на поприще лингвистики, Сталин несколько раз побеседовал с филологом А.С. Чичиковой. "Вопреки широко распространенному мнению, - рассказывала она, - с ним можно было спорить, иногда он соглашался" (См.: Там же. Т. 2. С. 627).
2 См.: Буллок А. Гитлер и Сталин. Жизнь и власть. Т. 1. С. 506.
3 См.: Там же.
Сталин всегда прислушивался к "чудодейственным" прожектам, предлагавшимся неортодоксальными учеными и обещавшими скорую отдачу. Его волновала в первую очередь наука, усиливающая способность человека преодолевать "так называемые законы природы" и управлять окружающей его средой. Не удивительно, что Сталин заинтересовался красивыми посулами Трофима Лысенко, обещавшего резкий прорыв (в пять - десять раз) в производстве хлеба, и даже взял у новоявленного пророка в биологии мешочек семян, чтобы лично убедиться в чудодейственной силе выведенной последним пшеницы (сходным образом позднее действовал и Хрущев, проверявший на грядках, разбитых на его даче на окраине Москвы, новые сорта и новые приемы агротехники, чтобы затем давать "ценные руководящие указания" работникам сельского хозяйства). Сталин не давал прямых указаний биологам, но недвусмысленно поддержал Лысенко, сделав его образцом для всей советской науки. По указанию Сталина в 1948 г. была собрана конференция Сельскохозяйственной академии, на которой была разгромлена "реакционная
471
буржуазная генетика", стоявшая на пути социалистических преобразований природы. Три тысячи биологов лишились работы. Практическим итогом триумфа Лысенко явилось принятие грандиозного плана строительства трех гигантских лесных полос. К концу 1951 г. было посажено уже, как утверждалось, 1,5 миллиона гектаров сеянцев деревьев и кустарников. Эти работы стали центральным пунктом "Сталинского плана преобразования природы".
Задача общественных наук состояла в том, чтобы обеспечить теоретическую базу для формирования "нового человека"; соответственно, задачей естественных наук считалось теоретическое обоснование создания "новой природы", более достойной такого человека.
Сразу же за биологией настала очередь лингвистики. В газете "Правда" Сталин опубликовал целых три статьи, в которых говорил, что язык не относится ни к "надстройке", ни к "базису" в марксистской терминологии, что разные, в том числе антагонистические классы общества говорят не на разных языках, а на одном и том же, и что социальная революция не означает радикального отказа от старого языка. Все это было настолько убедительно, что в том же номере газеты, в котором была напечатана последняя статья Сталина, сразу восемь профессоров-лингвистов выразили безграничное восхищение сталинской прозорливостью, открывшей новую эру в лингвистике.
