2 К. Чуковский приводит слова маленькой девочки, включившей Некрасова в число советских поэтов: "А разве он не советский? Ведь он же хороший" (Чуковский К. От двух до пяти. М., 1955. С. 112). Там же можно найти и такие высказывания: "Когда у нас день, в Америке ночь. - Так им и надо, буржуям!" (С. 111), "Что это за собака? - Немецкая овчарка. - Она сдалась в плен, да?" (С. 113). "Советскими были и Пушкин, и Пугачев, и Илья Муромец. "Советский", "русский", "хороший", "наш" - все это синонимы" (Вайлъ П., Генис А. 60-е. С. 114).
3 Хейзинга Й. Осень Средневековья. С. 43.
486
ниями и идеалами. Приятие жизни утрачивает свою непосредственность и эмоциональность, становится рассудочным и избирательным. Слабой и однобокой является в коллективистическом обществе и любовь к природе. О средневековом восприятии природы Й. Хейзинга пишет, что "почитание природы было еще слишком слабым, чтобы можно было с полной убежденностью служить обнаженной земной красе в ее чистом виде, как то было свойственно грекам; сознание греха было для этого слишком уж сильно; лишь набросив на себе одеяние добродетели, красота могла стать культурой" [1]. Тоталитарное общество являлось индустриальным, и его отношение к природе оказывалось по преимуществу утилитарным: для построения прекрасного будущего мира необходимо решительно преобразовать не только человека (не оставляя в стороне и его природную, биологическую сторону), но и окружающую его природу. В коммунистической России сотни тысяч гектаров плодородной земли заливались рукотворными морями. Создавались чудовищные промышленные города-гиганты, пожиравшие населявших их людей. Строители нового мира руководствовались лозунгом: "Не ждать милостей от природы, взять их - наша задача!" Любовь к природе не распространялась на природную сторону самого человека. Пренебрежительно истолковывались культивирование своего тела, использование красивой одежды и косметики, всего того, что могло продолжить и подчеркнуть заложенное в человеке природой. Основная цель состояла не в том, чтобы следовать природе, гармонизируя ее, а в том, чтобы радикально преобразовать ее, создать искусственный мир, в котором будет жить новый человек. И этот человек тоже будет искусственным, он не будет естественным развитием тех потенций, которые вложены в человека природой. Это будет совершенно новое существо, даже биологически не очень похожее на прежнего человека.
1 Хейзинга Й. Указ. соч. С. 43.
Коллективистическая любовь к истине предполагает полное согласие истины с господствующей в обществе идеологией и конкретными, принятыми в данный период ее истолкованиями. "Истина всегда конкретна, абстрактной истины нет", - настаивает Ленин. По-видимому, это должно означать, что доверия заслуживают только те конкретные социальные истины, которые подтверждают общие идеи марксизма; абстрактные же умствования способны только запутать и затемнить конкретно-исторический марксистский анализ общества. Коммунистическое сознание чрезвычайно уважительно относится к истине, но истолковывает ее преимущественно не как соответствие высказываемых идей реальному положению дел, а как их согласие между собой и в
487
конечном счете как их согласие с основополагающей доктриной [1]. Истине отводится особая роль прежде всего потому, что коммунистическая доктрина представляется несомненно истинной: "Учение Маркса всесильно, потому что оно верно" (Ленин). Высокая оценка истины не мешала коммунистическому мышлению долгое время не признавать теорию относительности и третировать генетику и кибернетику как "продажных девок империализма". Любопытно, что теория относительности не признавалась и в нацистской Германии, но уже по другим, расовым основаниям.
