Все произошедшее вспоминалось как сон, жуткий невероятный сон, сложенный из бесконечных темных коридоров, узкой полоски света на ступенях, теплой, почти живой, рукоятки ножа и заскрипевшей невовремя двери.
Кто ж знал, что эта чертова дверь заскрипит. Эгинеев хотел впустить немного света, чтобы глаза привыкли, а вместо этого по натянутым до предела нервам ударил скрип, и тело среагировало единственным доступным ему способом. Эгинеев метнул нож, метнул вслепую – перед глазами долго еще плясали разноцветные пятна – и не промахнулся. Кэнчээри потом долго пытался понять, как это у него получилось непромахнуться.
Получилось. Олег до сих пор под впечатлением ходит и даже запустил сплетню, дескать, Эгинеев – не простой мент, а «самый настоящий бывший спецназовец, который в менты пошел исключительно для того, чтобы мочить разных ублюдков». Доказывать обратное Эгинеев не собирался – обойдутся, может, хоть уважать станут – но сам каждый вечер, засыпая, пытался понять, как же это у него получилось. До сих пор из десяти бросков по мишени набивал максимум восемьдесят балов, результат, конечно, неплохой, но…
Но лезвие пробило височную кость и застряло, ребята говорили, что для того, чтобы вынять нож, пришлось подпиливать кость, но эти подробности Кэнчээри старался забыть. Он сделал то, что должен был сделать, а уж Господь ему помог или Дьявол – дело третье.
С разбитым зеркалом, конечно, нехорошо получилось, но Эгинеев готов был поклясться чем угодно и на чем угодно – он зеркало не трогал. Наверное, просто не выдержала двойного веса, а хозяин разорался. Нет бы спасибо сказать за спасение, сразу в крик. Впрочем, чего еще от такой странной личности, как Аронов, ждать?
Вот Лехин – совсем другое дело, Марат Сергеевич – человек не только обходительный, но и разумный, мигом все понял и партнера своего успокоил. Хотя чего нервничать, подумаешь, зеркало, да на любом рынке таких зеркал немеряно, даже еще лучше.
В общем, история получилась громкая, на взгляд Эгинеева, не привыкшего к славе, чересчур уж громкая, зато начальство заметило, теперь, возможно, майора дадут…
Правда, оставалось еще одно дело… чрезвычайно важное дело, можно сказать, жизненно важное, но Кэнчээри не сомневался, что справится.
Теперь я знаю: Господь создал боль специально для того, чтобы жизнь стала ярче. Каждый вздох, каждое движение отзывались болью, но я радовалась. Я жила. Жила и дышала. Жила и пила апельсиновый сок – холод, легкая горечь и замечательный желтый цвет. Жила и смотрела в окно – мелкий снег и морозные узоры. Если подышать на стекло, образуется маленький теплый круг, на котором можно написать свое имя. Или что-нибудь еще, например, «я живу», а потом смотреть, как слова медленно зарастают ледяной крупой. Боль – невысокая плата за подобное удовольствие.
Врачи говорят, что скоро и боль пройдет, что ничего серьезного и шрамов не останется, но глубокие раны болят меньше, чем мелкие порезы, такие как у меня, поэтому нужно терпеть. Я терплю, мне даже нравится, нет, не боль, а способность ее испытывать, способность жить.
Правда, скоро меня выпишут и где я буду дальше реализовывать эту самую способность не совсем понятно, но разве это так уж важно? В конечном итоге осталось подземелье, вернусь туда, сделаю ремонт, заработаю денег и… буду жить.
