В середине 1980-х годов в Советском Союзе начались демократические преобразования, которые в своем "экономическом блоке" предполагали развертывание "экономических методов", углубление хозрасчета, самоокупаемости предприятий, инициирование кооперативной и индивидуально-трудовой деятельности — словом, легализацию и развитие определенного круга частнособственнических и рыночных отношений.
Как будто бы настал звездный час и для гражданского права, для подготовки Гражданского кодекса, который отвечал бы требованиям современной товарно-рыночной экономики.
Увы, надеждам на скорые изменения в этой области не довелось сбыться. Господствовало мнение, что у нас в экономической области существует в общем приемлемое, неплохое законодательство, действует принятый не так уж давно (уже в послесталинское время) Гражданский кодекс. Нужно лишь Кодекс в чем-то подправить.
Главное же, как было принято считать в 1980-е годы, — это быстро подготовить и издать новые "перестроечные" законы по отдельным горячим проблемам экономической жизни. И они, такие законы и правительственные постановления, действительно один за другим стали появляться на свет: о социалистическом предприятии, о кооперации, об индивидуально-трудовой деятельности. Наконец, в 1991 году в последние месяцы функционирования Верховного Совета СССР были приняты в довольно кратком виде общесоюзные "Основы гражданского законодательства", которые хотя и включили ряд цивилистических новаций, соответствующих требованиям развивающихся товарно-рыночных отношений, но в целом базировались на постулатах социалистического права и социалистической законности, на ленинской установке о том, что "мы ничего частного в хозяйстве не признаем".
Лишь в самом конце 1991 — начале 1992 года (чуть ли не в самые дни распада союзного государства) началась в России работа над Гражданским кодексом, отвечающим требованиям современного гражданского общества и общемировым стандартам.
Во многих отношениях эта работа стала возможной в связи с теми крупными общественно-политическими событиями, которые произошли в советском обществе во второй половине 1991 года. Событиями, исторический смысл которых состоял в крушении самих политических религиозно-идеологизированных основ большевистского партократического строя и, что особо существенно (хотя это, кажется, толком и не было замечено), основ того высшего революционного права, которое ленинцы-большевики присвоили себе, — права по собственному произволу творить с обществом, с людьми все, что "в интересах народа" и светлого будущего придет им в голову в их прожектерских, якобы строго научных, а в действительности утопических доктринерских фантазиях.
Кстати — такой штрих. Когда несколько позже Конституционный Суд Российской Федерации рассматривал дело о конституционности государственных актов, которыми после августовского путча 1991 года запрещалась коммунистическая партия, и сторонники партии и государственной власти приводили многие тысячи аргументов "за" и "против", так и не был затронут, даже упомянут самый главный вопрос, от которого зависела перспектива рассмотрения дела и сама возможность вынесения принципиально важного решения, — вопрос о том, каковы основания, природа и пределы того "права" — в сущности, высшего революционного права, служащего коммунизму, которое позволило им, коммунистам, упражняться над обществом и людьми: идти на "классовых врагов" истребительной войной, творить произвол и своеволие над миллионами людей? А ведь именно здесь кроется ответ на поистине гамлетовский вопрос — быть или не быть коммунизму вообще? Что это? Некое мессианское учение? Или вселенская смертоносная болезнь и бесовское искушение, которые неотвратимо влекут разрушения общества и человека, и которым поэтому нет места в жизни людей?
Но это попутное замечание (вполне достойное, впрочем, самостоятельного рассмотрения). Суть же дела заключается в том, что после неотвратимого и правомерного крушения (увы, в полной мере Конституционным Судом не подтвержденного) политических и идеологических основ большевизма, выраженного в советской партократической системе, оказалось возможным преодолеть ряд юридико-политических постулатов, в том числе — о якобы оправданной недопустимости существования в нашем обществе частного права.
И вот уже в октябре — ноябре 1991 года в печати появились разработки, обосновывающие необходимость восстановления этого, общепризнанного в мировой науке, деления права на публичное и частное (примечательно — разработки, не встретившие возражений, сразу же принятые). А значит, была восстановлена теоретико-правовая основа для подготовки проекта современного Гражданского кодекса, который (если не отходить от научных основ его построения) и призван быть нормативным выражением частного права.
