Спинозе оставалось жить всего четыре года, когда его официально пригласили на кафедру философии в Гейдельбергский университет. Он отказался, объяснив, что предложенное место не только отвлечёт его от занятий, но и стеснит свободу выражения мнений. Однако пользовался своей свободой осторожно, стараясь не разрушать, а укреплять. Однажды хозяйка дома спросила философа, убеждён ли он, что религия её спасёт. Спиноза мог бы долго рассуждать о своих особых взглядах на вопросы веры, но предпочёл ответить просто: «Ваша религия хороша, и вам не следует искать другой; не сомневайтесь в том, что она спасёт вас, если вы присоедините к своему благочестию мирные добродетели спокойной жизни».
Несмотря на весьма умеренные доходы, в душе он был эпикурейцем, полагая, что мудрецу следует «поддерживать и восстанавливать себя» умеренной и приятной пищей и питьем, благоуханием растений, красивой одеждой, музыкой, играми и тому подобными вещами. Одевался скромно, но изящно. Однажды сказал приятелю, что неопрятная одежда лишает учёных права называться людьми науки. Сознательную небрежность считал признаком мелкой души, которая не имеет ничего общего с мудростью. А он был настоящим мудрецом, который, говоря словами Цицерона, обрёл в философии истинное лекарство для души.
Редкому государству по вкусу свободомыслие. Если же несанкционированные размышления касаются религии, то даже в либеральной Голландии вольнодумец не мог рассчитывать на прижизненную славу. Страх, как заметил Спиноза, заставляет людей толковать природу столь удивительно, что, кажется, будто она заодно с ними безумствует. Философ решил защитить свободу религиозного мышления и доказать необходимость такой религии, которую никому не навязывают. Это он сделал в своем «Теолого-политическом трактате».
Для начала Спиноза пытается разобраться в таких, например, вопросах: что такое пророчество? противоречат ли чудеса законам природы? представляет ли Библия слово Божие или она написана людьми? Иначе говоря, подвергает Библию научной критике. И приходит к неожиданным по тем временам выводам. Так, он доказывает, что божественный закон, открытый людям через пророков и апостолов, вытекает из сути человеческой природы и не нуждается в рассказах из еврейской истории. Эти рассказы нужны лишь для того, чтобы сделать доступными для народа некие моральные истины. Народ, в свою очередь, приспособил библейскую историю к своему пониманию и вообразил Бога человекоподобным верховным правителем. Поэтому добродетельным людям, понимающим вечные истины, читать Писание не обязательно, равно как и верить в чудеса. Последние он считал плодом человеческого невежества и спорил с теми, кто необыкновенные дела природы называет чудесами, не желая знать об их естественных причинах.
Насчет естественных причин поясним: чтобы судить о них, требуется дополнительное знание о том, что именно в природе естественно, а что — уже «сверх». Нынешние спинозисты, увидев парящий пластмассовый шарик между ладонями экстрасенса, безуспешно пытаются обнаружить некую ниточку, на которой якобы и держится это «чудо». Что же касается самого Спинозы, то он не стал бы ограничивать естественный мир репертуаром фокусника. Обвиненный в атеизме, философ на самом деле был пантеистом: он не только не отрицал Бога, но и обожествлял природу, считая именно её, а не разум, как полагал Декарт, основой бытия. Его Бог — конечно, не иконописный лик: «Бог, как субстанция, состоящая из бесконечно многих атрибутов, из которых каждая выражает вечную и бесконечную сущность, необходимо существует». Он не над природой, а внутри неё.
Анализ Библии разочаровал Спинозу. Он нашел там множество противоречий и убедился, что библейские книги написаны не теми, кому приписываются. В них нет и не может быть никаких тайн и философских истин, которые объясняли бы суть природы. Там содержатся самые простые вещи, которые требуют не толкования, а лишь послушания. Если цель философии — истина, то цель религии — только повиновение и благочестие.
Его называли ниспровергателем богов, хотя автор трактата не понимал, как именно его слова могут поколебать добродетель: «в моих глазах всё, согласное с разумом, не может принести делу истинной добродетели ничего, кроме величайшей пользы», — писал он.
Государство, преследующее инакомыслящих, подвергает себя опасности: «Разве не несчастье для государства, если честные люди, которые не могут думать по-иному и не желают притворяться, изгоняются из страны? — спрашивает философ. — Если люди, не виновные ни в каком преступлении, ни в каких дурных поступках, объявляются врагами и подвергаются карам, — а эшафот, долженствующий быть предметом ужаса для преступников, превращается в трибуну, с которой гражданам даются примеры возвышенного самоотвержения и доблести?». Люди, уверенные в своей правоте, не боятся смерти и не умоляют о пощаде. Они не преступники и потому не испытывают раскаяния, считая честью для себя умереть за доброе дело.
