Что можно сказать о сновидной телесности? Мир сновидений – еще одна интересная тема для размышлений. Например, ислам основан на инициации, произошедшей во сне: исра и мирадж – ночное путешествие и вознесение пророка Мухаммада на небеса, где он говорил с Богом, – описывается одновременно как физическое и духовное путешествие (см.: [Colby, 2008]). Еще один показательный пример можно найти в учениях адвайта-веданты, представляющей собой одну из основных школ индийской философии. Согласно адвайте, которая буквально означает «недвойственность» [Rambachan, 2006; Timalsina, 2009], внутренняя сущность индивида (Атман) соответствует трансцендентному бытию (Брахману): не может быть никакого строгого дуализма имманентности и трансцендентности. Следуя этой идее, адвайта предполагает стирание дуалистической разницы бодрствования и сна (см.: [Sharma, 2004]), но вводит вместо этой оппозиции три связанных друг с другом состояния сознания: бодрствование, сон и глубокий сон. Индивидуальное сознание представляется в качестве континуума между фазами бодрствования и сна. Анантананд Рамбачан в работе «Мировоззрение адвайты» [Rambachan, 2006] подчеркивает: «Адвайта утверждает, что во всех трех состояниях Атман как сознание сохраняется в неизменном виде» [Ibid., p. 40]. Хотя у адвайты много общего с философским постгуманизмом, одно из главных отличий можно найти в монистической направленности, которую исторически приобрела доктрина «одного сознания», развиваемая адвайтой. Рамбачан поясняет: «Отвержение дуализма можно интерпретировать в категориях онтологии, согласно которой в конечном счете в сущем нет множественности» [Ibid., p. 3]. С точки зрения некоторых школ адвайты множественность является «иллюзией» [Ibid., p. 9]. Тогда как философский постгуманизм признает многообразие в качестве одной из главных техник эволюции, считая плюрализм необходимым дополнением монизма: в этом смысле философский постгуманизм является одновременно и монистическим плюрализмом, и плюралистическим монизмом[351]. Постгуманистический эпистемологический перспективизм, дислоцирующийся в медиированной множественности телесных перспектив, задает условия для развития философского постгуманизма как процессуальной реляционной онтологии. Наше эпистемологическое рассуждение мы завершим, рассмотрев область онтологии в узком смысле, поскольку онтология и эпистемология, как мы выясним, тесно связаны друг с другом.
<p>Глава 28</p><p>От новых материализмов до объектно-ориентированной онтологии</p>ДВИЖЕНИЕ, глубже других погрузившееся в онтологические аспекты постчеловека, – это новый материализм. Что такое новый материализм? Чтобы ответить на этот вопрос, вернемся к нашему археологическому исследованию. Если жизнь нельзя описать без аутореферентной отправной точки, то материя на определенном уровне все же предшествует такому понятию: в западном научном каноне все, что считается живым, состоит из материи. Здесь мы не пытаемся ни свести биологию к физике [Canguilhem, 1952], ни наделить материю каким-либо приоритетом. Что нам надо – так это дать полный обзор постгуманистического теоретического сценария. Для этого мы исследуем материю вместе со способами ее материализации; и в этом обсуждении нам поможет новый материализм[352], еще одно специфическое движение, которое мы пока еще не представили. Прежде всего, надо объяснить, что сам термин «материализм» может порождать определенную путаницу, поскольку иногда он означает исторический материализм, то есть историографический подход, разработанный Карлом Марксом (1818–1883), в котором основное внимание уделяется значению материальных условий для развития человеческих отношений, обществ и, следовательно, истории. Происходит ли новый материализм от исторического материализма? Как указывают Даяна Кул и Саманта Фрост, «новые критические материализмы не означают возрождения марксизма» [Coole, Frost, 2010, p. 30]; скорее, они интерпретируют материю как процесс материализации, погружая ее в феминистскую критическую дискуссию. Кто придумал термин «новый материализм»? Его придумали независимо друг от друга в середине 1990-х годов Рози Брайдотти и Мануэль Деланда [Dolphijn, van der Tuin, 2010, p. 48]. Хотя феминистский интерес к этой теме был заметен уже когда тело приобрело особое значение в корпоральном феминизме [Grosz, 1994; Braidotti, 1994; Kirby, 1997], получившем развитие во второй половине 1990-х годов, сильная ориентация феминизма на материю обозначилась в первом десятилетии XXI века.
