Философский постгуманизм полностью

Разобравшись с этим представлением о публичном ритуальном конституировании гендера, вернемся к человеку и взглянем на него, учитывая идеи, только что изложенные нами. Человек, если следовать де Бовуар, – это не сущность, а процесс: человеком не рождаются, а становятся благодаря опыту, социализации, то есть усвоению или отвержению нормативных комплексов человека. В то же время, если следовать Иригарей, человек, получается, был определен в онтологическом отрицании нечеловеческого; признание человека поддерживалось негативной редукцией других – или, точнее, отсутствием реального признания телесной инаковости и онто-эпистемологического многообразия – за счет ряда сопряженных друг с другом исключений, маркирующих нечеловеческое, недочеловеческое, не-вполне-человеческое и т. д.[148] Наконец, перформативную историческую манифестацию понятия человека можно интерпретировать, в согласии с Батлер, как повторное исполнение, которое устанавливает и закрепляет субъекта, то есть человека: если гендер – это гендеризация, то человек – это гуманизация. Трактовка человека в качестве глагола (гуманизировать) влечет несколько важных следствий. Прежде всего, мы должны задать следующие вопросы: существует ли субъект, исполняющий процесс гуманизации? Чем является гуманизация – процессом или проектом (или и тем и другим)? В прояснении этих вопросов может пригодиться понятие антропологической машины.

В РАБОТЕ «ОТКРЫТОЕ. ЧЕЛОВЕК И ЖИВОТНОЕ» философ Джорджо Агамбен подчеркивает историческое конструирование человека, имеющее ключевое значение для постгуманистического подхода. Он утверждает: «Homo sapiens – следовательно, не субстанция и не отчетливо определенный род: эта формула – скорее, машина или артефакт, продуцирующий самопознание человека» [Агамбен, 2012, c. 38–39]. Здесь Агамбен касается темы, которая имеет первостепенное значение для постчеловека, но в то же время, если судить с точки зрения критического постгуманизма, его предложение не свободно от определенных ограничений. Согласно Агамбену, человек стратегически производился путем отделения от животного, и именно это он называет «антропологической машиной»:

Прежде всего, важно отметить, что животное, задаваемое в этой негативной диалектике, основано на отсутствии реального животного, что ведет к специстскому монологу, в котором (человеческий) субъект творит свой собственный образ, используя для этого отсутствие того, что было положено как радикальное отличие (нечеловеческого животного). Производство подобной «обезьяны», которая искажает образ человека, основано на пристрастном, вполне человеческом переживании обезьяны[149], которое говорит нам не о самой обезьяне, а о структуре человеческих систем знания. Кроме того, животное не следует понимать как нечто обособленное, скорее это градиент в более сложной пирамидальной структуре, в которой некоторые люди считались больше похожими на нечеловеческих животных, чем на других людей. Кем были эти люди, и кто определил стандарты «человека»? Отвечая на эти вопросы, мы сможем проблематизировать некоторые аспекты тезиса Агамбена, в частности риск бестелесности, заключенный в понятии «машины», и уподобление понятий «мужчины» и «человека» (уподобление и языковое, и онтологическое), заметное во всем его тексте.