Философски различение порядков приводит к тому, что я называю цинизмом. Что я имею в виду? Определенный способ осмысления взаимоотношений между ценностью и истиной, не приводящий к их смешению (истина без ценности становится отвлеченностью, ценность без истины – объективностью), но и не выводящий за рамки размышления ни то ни другое. Циник в философском понимании это тот, кто отказывается принимать свои желания за реальную действительность (вспомним Макиавелли), но в то же время не намерен уступать ничего из реальности своих желаний (вспомним Диогена и того же Макиавелли; последний употреблял для этого слово virtu). Остается отыскать между этими двумя направлениями цинизма точку сопряжения. Именно это и делает Спиноза, по меньшей мере показывает нам путь, каким к этому можно прийти. Истина познаваема или любезна нам не потому, что в ней добро; именно потому, что она – истина, мы и можем ее познавать и любить. И наоборот, любить добро или делать добро надо не потому, что в нем истина; именно потому, что мы любим добро и желаем его, оно и становится для нас ценностью (и действует как истина только для субъекта и через субъекта). Например, эгоизм так же истинен, как щедрость, а что касается затрат, так он еще и гораздо выгоднее (чем и объясняется большая часть проявлений человеческого поведения, быть может, включая сюда и саму щедрость); следовательно, его необходимо познать и понять. Но это не отменяет того факта, что с нравственной точки зрения щедрость стоит выше эгоизма. Итак, в чем же заключается различение порядков? В области знания логика приматов служит объяснением логики первенств, но в области действия не в состоянии отменить ее, и наоборот: в области мышления логика первенств не способна заменить логику приматов. Из этого следует, что мы не можем всегда и по любому поводу полностью переживать все, что знаем, и познать все, что переживаем. «Нам – и я сам не знаю почему – свойственна двойственность», – говорит Монтень («Опыты», книга II, глава 16; см. также мою статью «Циничный Монтень» в книге «Ценность и истина»). Однако самое отчетливое выделение этого одновременно необходимого и трагичного разрыва, существующего в нас, дает Леви-Строс, и дает его в связи с Монтенем (что не только не случайно, но и весьма показательно):
«Познание и действие навсегда оказались помещенными в ложную ситуацию: они зажаты между двумя взаимоисключающими, навязанными им системами отсчета, так, что даже временное доверие к одной разрушает надежность другой. Тем не менее нам необходимо их приручать и добиваться, чтобы в каждом из нас они сосуществовали без излишнего драматизма. Жизнь коротка, и надо иметь хоть немного терпения. Разумное и трезвое управление этим шизофреническим раздвоением и есть необходимое средство интеллектуальной и нравственной гигиены, свойственной мудрецу» («История Рыси», глава XVIII, «Перечитывая Монтеня»).
Неужели все-таки шизофрения? Я бы не стал употреблять этого слова, поскольку указанный разрыв вызывается не какой-либо патологией, а двойственностью человеческого существа, наделенного и разумом, и волей, и эта двойственность, носящая не столько деструктивный, сколько структурирующий характер, может быть и осмыслена, и желаема (ибо она одновременно и рациональна, и разумна). Мы способны дать объяснение своим желаниям (иначе зачем нам гуманитарные науки?) и искренне желать мыслить (иначе зачем философия?).
Заключая, повторю формулу, приведенную в начале этой статьи, ибо она выражает суть дела: примат материи и первенство духа. В приложении к человеческому существу ее, впрочем, необходимо уточнить, прибегнув к еще одной, более тяжеловесной, но и более наглядной формуле. Итак, примат тела и желания, первенство разума (теоретическое) и первенство любви и свободы (практическое). Сущность человека, утверждал Спиноза, в желании, а не в разуме или любви («Этика», часть III). Но именно с помощью разума мы становимся свободными, а с помощью любви спасаемся («Этика», часть IV и V). Если перейти к современной терминологии, то это будет означать, что науки о природе и человеке дают нам гораздо больше знаний о себе, чем мораль, потому что объясняют ее, но сами не могут быть объяснены с точки зрения морали. Но знания о человеке никогда не было достаточно для того, чтобы проникнуться к нему любовью, мало того, чтобы проникнуться любовью к самому знанию. Значит, Спиноза был прав. Мы любим что-то или желаем чего-то не потому, что это что-то является хорошим; как раз наоборот, именно потому, что мы что-то любим или чего-то желаем, это что-то и получает в наших глазах оценку хорошего («Этика», часть III, теорема 9, схолия; см. также: Фрейд, две заключительные страницы «Неудовлетворенности культурой»). Если вы не любите любовь или истину, не мешайте другим их любить. Но если вы, как и следует, любите то и другое, не думайте, что вам позволено их смешивать.
<p>Пример (Exemple)</p>
