Вместе с тем не приходится отрицать, что крупнейшие в мире философские учения представляют собой системы. Почти каждая из них к этому стремится, и не просто так, а по необходимости. Нужно же как-то удерживать вместе то, что считаешь истинным. Думать надо обо всем, осмысливать все сущее. Система – это горизонт философии, это такая организация мысли, при которой все связано как в высшей форме синтеза, слито в органическом единстве, и это, конечно, гораздо лучше, чем бессвязное и противоречащее само себе мышление. Не стоит только впадать в другую крайность и принимать эту связность за высшее доказательство, не стоит замыкаться в рамках системы. С какой стати держаться за то, что уже осмыслено? Важна не связность, а истина. Сегодняшняя мысль важнее вчерашней, а реальность важнее системы. Какое унылое занятие – думать только ради того, чтобы доказать свою правоту! И какое безумие – полагать, что сумеешь шагнуть за горизонт! Лучший пример подает нам наука, которая не жалеет усилий, чтобы оставаться противоречивой, и благодаря этому движется вперед. Лучший пример подают нам Платон, Монтень, Паскаль… Горизонт впереди, значит, надо идти вперед. Система могла бы быть философией Бога. Вот только Бог – не философ.
В авторах систем всегда есть что-то патетическое. Им кажется, что своей мыслью они охватывают все на свете, тогда как на самом деле занимаются тем, что мастерят потихоньку свои мелкие идейки. Разве может система вместить в себя Вселенную, если она сама является ее частью? Мир продолжает существовать независимо от любых систем. И философия продолжает развиваться без оглядки на системы, и тем лучше. Если бы какой-нибудь системе удалось утвердиться в качестве единственной, с философией было бы покончено. Но все они провалились, даже лучшие из лучших. С картезианством покончено. С системой Лейбница покончено, как покончено и с системой Спинозы. И это – лишний довод к тому, чтобы читать Декарта, Лейбница и Спинозу. Они значительнее и интереснее собственных систем. Так что тасуйте колоду идей. Игра не кончена, она только начинается.
Философская система напоминает карточный домик – стоит вытянуть одну карту, и все сооружение рухнет. Дело в том, что каждая карта в таком домике держится только благодаря остальным, и сама его держит. Мне куда больше нравится живая, открытая игра – пусть карты летают над столом, пусть игроки мутузят друг друга, пусть растут ставки – до победы, до поражения, до следующей партии. И каждый раз надо хорошенько перетасовать колоду. Каждый раз придумывать новые ходы, следя за ходом игры и противниками. Тогда каждая партия будет новой и с неизвестным исходом. В этом-то и заключается бесконечность, а не в застывшей хрупкости карточного домика.
В техническом смысле слова – нечто обратное догматизму. Быть скептиком значит полагать, что всякая мысль сомнительна, и мы ни в чем не можем иметь абсолютной уверенности. Нетрудно заметить, что в целях самосохранения скептицизм, подвергая сомнению все, должен и себя включить в эту систему. Все сомнительно, включая и мысль, что все сомнительно. Да здравствует пирронизм, говорил по этому поводу Паскаль. Это ни в коем случае не отменяет необходимости мыслить, скорее наоборот, это побуждает нас к постоянному размышлению. Скептик, как любой философ, ищет истину (в этом его отличие от софиста), но никогда не бывает уверен, что нашел ее и что ее вообще можно найти (в этом его отличие от догматика). Но его это нисколько не огорчает. Он любит не достоверность, а мысль и истину. Иначе говоря, он любит действенную мысль и потенциал истины. Но это и есть философия как таковая. Именно это имеет в виду Ланьо, утверждая, что «скептицизм есть истинная философия». Из чего отнюдь не следует, что все мы обязаны быть скептиками или придерживаться догматов скептицизма.
Приблизительный синоним тенденции, употребляемый по отношению к единичному индивидууму. Склонность – продолжительное желание, обязанное своим возникновением не столько виду, сколько самому индивидууму, но в большей мере его натуре, чем культуре или сознательному выбору. Можно сказать, что склонность – та скользкая дорожка в естестве человека, которой он может следовать, а может и нет.
Непереносимое горе, с которым невозможно бороться. Скорбящему человеку остается лишь взывать о помощи или сочувствии. Скорбь – нормальное состояние живого существа при рождении и смерти.
В нормативном смысле слова недостаток человечности или, говоря иначе, воспитания. Мы называем скотством поведение или образ жизни, более подходящий зверю, чем человеку. Из этого следует, что скотство – свойство человека, забывшего о том, кто он есть и кем должен быть.
Стремление утаить то, что не должно утаиваться. Скрытность противостоит стыдливости (стремлению утаить то, что должно быть тайным) и откровенности.
