По мере того, что приезжий разговаривал с ним, он заметил, что имеет дело действительно с кем-то из крупных вельмож Петербурга. Ему казалось даже, что он видел где-то этого богатыря и что с его лицом, его фигурой связывается какое-то странное, особенное воспоминание. Если бы ему сказали, что этот человек крайне высокопоставленное лицо, пожалуй даже приближенное к монархине, то Галкин согласился бы тотчас же. Какое-то внутреннее чувство подсказывало офицеру, что самое лучшее поскорее убраться от сановника, особенно после того, что он здесь начудил.
— Нет, избавьте, увольте, — заговорил он несколько конфузливо.
Проезжий встал с места, приблизился к Галкину, положил ему руки на плечи и вымолвил:
— Ну, голубчик, не знаю, как вас звать. Ну, дорогой мой, соколик… Сделай милость. Ну, пожалуй, ну оставайся! Куда же вам идти? Ночевать негде, ехать в эдакую темь, тащиться будете да в яме заночуете… Да что тут толковать, не пущу я вас. Пожалуйте мешок.
Проезжий взял из рук Галкина мешок, бросил его на лавку и потащил его снова на прежнее место за стол.
Фигура и голос этого человека вдруг так подействовали на офицера, что он смягчился, сконфузился и не знал, что отвечать.
— Как прикажете, — вымолвил он наконец виновато.
— Приказывать не смею, а прошу. Гей, вы! — крикнул проезжий. — Тащи живо ужинать. Мы сейчас тут с вами плотно поедим и выпьем. А затем ты мне, господин стрелок, пояснишь, за что изволишь так палить по проезжим.
Богатырь сбросил с себя шапку, расстегнул ремень и, распахнув кафтан, уселся за стол, куда уже насильно засадил своего нового знакомого, совершенно такого же богатыря.
Чрез несколько минут после отданного приказания горница в Карповом доме преобразилась как бы в сказке. Вереница слуг прошла перед глазами сидящих, и каждый что-нибудь принес. Пред Галкиным, который, смущаясь и раскаиваясь, сидел около проезжего сановника, уже был накрытый скатертью стол, а на нем фарфор, хрусталь, серебро, разные холодные яства и разнородные бутылки вина. Когда все было уставлено, едва помещаясь на столе, сияя и блестя, лакей внес большой канделябр о пяти розовых свечах. Камердинер, по которому стрелял Галкин, остался один в горнице и, став у порога с салфеткой, выговорил шутливым голосом:
— Ле супе леверси!
— Чучело гороховое! — рассмеялся проезжий, весело принимаясь прежде всего за швейцарский сыр.
— Что ж. Опять не так? — отозвался лакей фамильярно. — Ну, так скажем… Ле супе лесерви. А по-моему, «леверси» лучше. Не так, что ли? скажите.
— Скажите. Это, братец, всякий учитель, коему деньги платят — откажется, — отозвался барин. — Так тебя до светопреставления и обучать все одному слову. Убирайся! Мы теперь такую беседу поведем, при которой тебе быть не подобает.
Лакей тотчас вышел тихо, затворив за собою простреленную дверь, и невольно тряхнул головой, поглядев на дыру.
— Ну-с, господин встречный-поперечный, — заговорил сановник. — Чокнемся! За ваше здравие и путешествие. Кушайте еще и ответствуйте… Как вас звать? По порядку. Имя ваше крестное, так сказать…
— Алексей, — отозвался офицер.
— Что? Вот как! Славно! Ну, а по батюшке?
— Григорьевич…
— Что-о? Что вы? Балуетесь, что ли? — удивился проезжий, откидываясь на лавке и прислоняясь к стене.
— Нет-с. Да что ж вам тут кажется чудесного? Алексей Григорьевич — самое простое наименование.
— Простое-то простое. Да не здесь, при мне, на Московской дороге, в этой избе… Да еще после нашего стрельбища. Чуда нет, а диво есть.
— Виноват, не понимаю…
— А фамилия?
— Галкин.
— Галкин! Час от часу не легче… Тоже птица. Скажи на милость! Вот так финт! Галкин?
— Да-с. Фамилия несколько смешная для других. Но я привык.
— Ничего нет смешного. Мало ли эдаких, так сказать, птичьих фамилий: Воронов, Сорокин, Воробьев, Грачев, хоть бы и Орлов.
— Да-с. Все эти прозвища, конечно, все одно. Только не Орлов. А уж особливо теперь.
— Почему же это… теперь?
— Потому, что в наши времена проявились графы такие… Орловы.
— Точно, но ведь они тоже по птице орлу прозываются, как и вы по птице — галке.
— Орел и галка! — рассмеялся Галкин. — Сходствия мало.
— Немного. Но обе — птицы.
— Сказывается, видать, птицу по полету. Уж я бы никак не мог стать графом Галкиным. Смеяться бы стали еще пуще.
— Нет. Перестали бы совсем, дорогой мой, — улыбаясь добродушно, сказал незнакомец. — Вот и с Орловыми было то же. Говорили все, что очень смешно выходит: дворянин Орлов, да вдруг граф… А теперь все привыкли. Да и они-то сами привыкли, что графы… Сдается, будто и родились таковыми, и никакой перемены не было.
— Нет-с. Сами-то Орловы много изменились, как все сказывают, — заметил Галкин. — Были товарищами в гвардии, каких мало. Золотые парни. А ныне сама гордость. Увидят Орловы радугу на небе — сторонятся или нагибаются, опасаются, шапкой бы не зацепить.
Незнакомец разразился громким и веселым хохотом.
— Это вы так сами надумали? Или слышали? — воскликнул он.
— Слыхал. Да, эта притча к ним подходящая. Они страсть как горделивы и самомнительны стали.
— Нахалы! Зазнались!.. Вот что! А вы с ними знаетесь?
— Нет-с. Даже и не видал никогда.
