Вставши с кубком в руке, будто для поминального слова, он вдруг произнес: – Говоря о павших, не забыть бы о живых. Всем нам ведомо, что некоторые князья не присоединились к Великому собору – да будет им вечный стыд карою за трусость! А некоторые князья даже участвовали в царовом ополчении! В глумлении над святым мучеником князем Константином! А потом и на сечу вышли – рубить под стенами вышеградскими нашу рать Христову! Можем ли мы это оставить без наказания, спрашиваю вас, други мои?
Над столами повисло настороженное молчание. Зная князя Ивана как фарисея и догматика, все ждали, что он предложит. После столь славной победы мало кто хотел новой междоусобицы между княжествами.
Я-то понимала, что это – пока, до первой искры, что при столь шаткой и аморфной властной конструкции, как Великий собор, уже совсем скоро князья начнут собирать дружины и против друг друга. Но сейчас, сидя плечом к плечу, они не предполагали такого поворота и надеялись, что теперь-то уж, после нового поражения, нанесенного нечисти, вновь на пятьсот лет воцарится мир и спокойствие.
Дмоховский выдержал паузу и, разведя руки, горестно сообщил: – Как знают все, ни одного изменника, ни одного князя, перебежавшего под воровские знамена бывшего цара, а ныне беглого татя Морфейки Телицына, нам изловить не удалось. Нет их среди плененных ополченцев, не найдены они и среди скрывающихся в округе.
И тут, резко наклонясь вперед, он вперился прищуренным взглядом в лицо Михаила.
– Однако известно мне стало, что князь кравенцовский Квасуров, славный многими хитростями, помогшими нам победить, и здесь исхитрился найти одного из таких христопродавцев. А именно – последнего из рода предателей Окинфовых, с которого и надобно нам начать вершить возмездие!
Удивленный ропот пронесся над столами, все головы повернулись в нашу с Михаилом сторону.
– Не возмездия я хочу, а торжества справедливости! – громко ответил мой супруг. – А в чем справедливость? – язвительно осведомился князь Иван. – Где мы ее отыщем? В священной Прави? Там нет такого. Потому как предки наши и помыслить не могли, что найдутся вероотступники, которые согласятся пойти вместе с нечистью супротив православной веры!
Он так хлопнул золотым кубком по столу, что расплескал вино. Перед ним по скатерти расплылось темно-красное, будто венозная кровь, пятно.
– Так вот, други мои, воины Христовы. Следует нам теперь дополнить Правь. И свершить это сегодня, на этой тризне. Подтвердив, что не напрасно погибли православные ратники, что воздается ворогам не только на небесах, но здесь уже – среди живых!
Великий князь Траханиотов начал подниматься со своего места, но князь Иван не дал себя прервать.
– И я предлагаю, други мои, – своим высоким надтреснутым голосом провозгласил он, – лишить род Окинфовых звания князей, которое они запятнали. А последнего из Окин-фовых предать казни. Но не такой казни, какой предали наши вороги страстотерпца князя Константина – мы же не звери с вами! А казни обычной, только и подходящей для изменников, сошедшихся с нечистью, – утопить его до полного умерщвления.
Загудели за столами, заволновались. И я скоро поняла причину волнения.
Много возможных проступков и даже преступлений записано в Прави. За некоторые предусмотрено и лишение жизни. И способы лишения расписаны многообразные. Но специально оговорено, что ни лыцара, ни тем паче князя нельзя умерщвлять удушением. Ни в петле, ни в воде, ни путем закапывания живым в землю. Никто из господ по Прави не мог быть подвергнут ни одному из этих способов умерщвления. Предложение же Дмоховского означало, что князья-изменники, казненные этим способом, князьями быть перестают. И их, и весь их род уже больше не княжеский, раз их утопили.
Да, уж лучшего метода изгнания родов из числа господских нельзя было и придумать!
Не знали только собравшиеся одного – хорошо видной мне в мыслях князя Ивана истинной подоплеки всей этой суеты со смертоубийственным отлучением рода Окинфовых от княжения. А именно: Угнанское княжество – вотчина князей Окинфовых – непосредственно граничило с владениями князя Ивана. И кому, как не ему, должны были после казни отойти земли, оставшиеся без князя? По крайней мере, Дмоховский очень на это рассчитывал, ибо с другой, противоположной от него стороны эти становящиеся ничейными угнан-ские земли заканчивались морским побережьем – так не морскому же царю их отдавать?
– Тише, тише! – вдруг закричали за столами. – Князь Зиновий Фелинский будет говорить!
Михаил побледнел.
Великий князь, до того думавший, что дело сделано, что Дмоховский сам себе навредил, измыслив унизительный для всех господ способ казни, теперь напрягся. Да и все замолкли. Понимали: слово, сказанное сейчас сыном и прямым наследником святого мученика, может перебороть даже самые осторожные сомнения.
А лик поднимающегося из-за стола сморгонского князя был суров и ничего хорошего обидчикам его не предвещал.
Одна я знала, что это не так. И положила свою ладонь на руку Михаила, шепотом успокоив: – Все хорошо будет.
