– Но я хотел, чтобы ты знал, как сложилась судьба Карла, – признался он, – потому что хочу, чтобы ты всегда помнил, что его смерть на твоей совести. Если бы не твой побег, он бы выстоял. – Он сделал паузу, чтобы мне хватило времени в полной мере осознать свою вину, а затем добавил: – Теперь, шпион, тебе надо пойти привести себя в порядок. На твоих руках слишком много крови.
В тот вечер я взял гитару Карла и пошел в ванную комнату в офицерском корпусе.
Дедушка Брайт всхлипнул еще раз и вытер нос.
Карл был прав. Акустика там была хорошая. Я играл на гитаре… и молил о прощении.
Сказав это, дедушка медленно поднялся со стула и встал рядом с Анной.
– Спасибо, что выслушала бред старика, – сказал он. – Я прошу прощения, что не очень хорошо справился со своими эмоциями.
Он посмотрел на часы.
– Я обещал пожилой няне на входе, что пробуду здесь не более часа. Ух ты, как раз прошел час, не так ли? Думаю, что мне следует возвращаться. Родственники, которые сейчас у тебя дома, вероятно, уже начинают волноваться. Отдыхай, Анна. Мы все молимся за тебя. И за твою семью.
Он протянул руку и дотронулся до ее руки, покрытой шрамами, торжественно склонил голову, словно в знак глубокого почтения, взял трость и повернулся к выходу. Шарк-шарк-тук. Шарк-шарк-тук.
Я зажмурился так сильно, как только мог. Если бы в палате было светлее, то он, конечно, увидел бы красные пятна на моем лице. Дед прошел мимо, не произнеся ни слова. Он сказал уже более чем достаточно. Шарк-шарк-тук. Шарк-шарк-тук.
Когда без пятнадцати девять в палату вошла медсестра, чтобы проверить работу жизненно важных органов Анны, она насвистывала веселую мелодию. Я по-прежнему лежал в кресле, свернувшись калачиком в темном углу. Я почти весь закутался в одеяло и был уверен, что она меня не замечает. Кажется, ее озадачила деревянная коробка, которая лежала рядом с кроватью. Она подняла ее, быстро осмотрела, а затем поставила на маленький столик в противоположном углу от меня и начала заниматься моей женой.
– Доброе утро, солнышко, – сказала она. – Чувствуешь себя лучше сегодня?
Это что, медсестринский юмор, подумал я. Говорить с умирающим человеком о том, что ему лучше? Я, конечно, не видел ничего смешного в этом, и уж тем более никакой причины произносить это так радостно, но, вероятно, во мне говорила усталость.
– Она не в состоянии услышать вас, – выпалил я.
Бедная дама так испугалась, что чуть не выскочила из своих белых сабо.
– Ой! Господин Брайт. Мне очень жаль. Я не заметила, что вы здесь.
– Да уж… Я здесь.
Нахмурив брови, она сказала:
– Вы ужасно выглядите.
По крайней мере, она говорила честно.
– Спасибо. Скорее всего, просто надо больше спать.
Она понизила голос до шепота.
– Простите. Замолкаю, чтобы вы могли поспать. Мне просто нужно измерить давление и температуру. Это займет всего минуту или две.
Я поблагодарил ее за тишину и закрыл глаза, хотя и сомневался, что вновь сумею заснуть. Моя голова уже по-новому перекраивала испытания дедушки Брайта, когда он находился в плену. Я вздрогнул, когда в голове возник образ девочек-близнецов в бочке с водой. Потом я увидел безликого человека, который прыгает со скалы, и бездушного охранника, нажимающего на курок пистолета. Я немного приоткрыл глаза и покосился на неподвижное тело Анны в кровати. Я представил себе, каково это, когда гигантский внедорожник врезается в тебя. Я подумал, было ли ей больно. Было ли ее тяжкое испытание быстрым, как выстрел нациста в голову, или она успела увидеть надвигающийся автомобиль еще до удара, как видел приближающуюся землю заключенный, которого столкнули в карьер?
– Почему мир так жесток? – совершенно неожиданно спросил я. Медсестра снова подпрыгнула, но не так высоко.
– Я создаю слишком много шума?
– Нет, вы все делаете хорошо. Я просто думаю вслух.
– Мне показалось, что вы собирались поспать.
– Не могу. Кроме того, она достаточно спит за нас обоих.
Внезапно именно у меня оказался дурацкий юмор. Женщина нахмурилась еще раз.
– Вы знаете, что в действительности она не…
– Спит? Да, мне говорили. Но это только объясняет главное, не так ли? Только в очень жестоком мире такая женщина, как она, вынуждена лежать в состоянии неопределенности и просто ждать.
Медсестра на мгновение внимательно посмотрела на Анну.
– А что она ждет?
Я покачал головой.
– Одному Богу известно. Ждет, когда откажут ее легкие? Ждет, когда остановится сердце? Ждет, когда кто-нибудь выдернет вилку из розетки? Я думаю, на самом деле это не имеет значения, исход один и тот же. И у меня это совершенно не укладывается в голове.
– Эх, – сказал голос позади нас. – Сейчас неподходящее время?
Это был Стюарт, который тыкался головой в раздвижную занавеску у двери.
– Официальное время посещений пока не наступило, но мне сказали, что я могу зайти немного раньше, так как ты уже здесь.
– Да, кажется, они делают довольно много исключений из правил, – пробормотал я, думая о ночном визите дедушки. – Ты один?
