— Постойте, битый час вы рассказываете мне столь душещипательные истории, а фамилию убийцы так и не назвали, — остановил его движением руки Тартищев. — Кто он таков?
— Понятия не имею! — с удивлением посмотрел на него журналист. — Я его ни разу не видел, равно как и Наташа. О его существовании мы знаем только со слов Любки. Она каждый раз обещала с ним познакомить, но все как-то не складывалось. Похоже, ее кавалер всегда находил причину, чтобы не встречаться с нами.
Любка извинялась и говорила, что он не любит шумных компаний, большой домосед и вообще очень скромный человек.
— Но по имени она хотя бы его называла? Упоминала, где он служит? — нетерпеливо спросил Тартищев.
Журналист пожал плечами.
— Право слово, не помню! Если даже и называла, то в памяти моей подобный факт не отпечатался. Мне этот человек был абсолютно не интересен!
— Ну, Желтовский, вы и фрукт! — Тартищев озадаченно покачал головой. — Делаете заявление, что знаете убийцу. Я сижу, развесив уши, а вы вдруг сообщаете с самым невинным выражением лица, что вовсе не знаете ни его имени, ни рода занятий! И как мне прикажете с вами поступить? — Он слегка приподнялся со стула, оперся ладонями о столешницу и заглянул в лицо Желтовскому. — Ну-с, господин Пинкертон, вы Любкин адрес хотя бы помните?
— Помню, — покраснел тот, — простите, Федор Михайлович, я ведь с самого начала хотел предложить вам встретиться с Любкой. Уверен, она гораздо больше сумеет рассказать. И вспомните, я ведь и вправду обещал вам сообщить имя, но не убийцы, а того, кто его знает. То есть Любки-Гусара…
— Все! Довольно! Едем! — приказал Тартищев и, поднявшись из-за стола, крикнул половому:
— Человек, счет! — Расплатившись, он прошел к выходу, где швейцар подал ему шинель из гардероба. Натягивая перчатки, он смерил взглядом Желтовского и неожиданно хлопнул его по плечу ладонью. — Ладно, не журись, как у нас в Одессе говорят! Найдем Любкиного кавалера непременно, а Наташе твоей ничего не грозит, разве что урок хороший получит и больше на поводу у сестрицы не пойдет!
— Федор Михайлович, давайте сначала к ней заглянем, — попросил журналист, — возможно, Любка уже там!
— Ладно, заглянем до Наташи, — согласился Тартищев и ухмыльнулся в усы. — Посмотрим на твоего «розанчика».
— Что вы имеете в виду? — насторожился Желтовский.
— Да так, ничего особенного, — махнул рукой начальник сыскной полиции, — чисто из области растений…
Район, где проживала невеста Желтовского, славился обилием дешевых меблированных комнат. Располагались они большей частью в старых брусовых домах с надстроенным вторым, а кое-где и третьим этажом. Но встречались здесь и каменные здания в пятнах обвалившейся штукатурки, и с засиженными голубями крышами и подоконниками.
В подобных домах кое-где еще сохранился деревянный паркет, ныне потрескавшийся и затертый множеством ног, такой же грязный, как и покрытые дешевым лаком ступени лестниц. Многие годы эти дома являлись пристанищем для жалких людей, чья нищенская плата за комнаты едва покрывала расходы на содержание домов, так что на ремонт их владельцы давно махнули рукой.
Стоит себе, не разваливается? И пускай себе стоит…
Примерно так рассуждали они, нисколько не заботясь даже о самых примитивных удобствах для своих жильцов.
В подвалах и нижних этажах этих домов ютилось множество распивочных, портерных, дешевых кабаков, убогих лавочек и прочих забегаловок, призванных скрасить досуг местного люда. Большинство из меблированных комнат кишели крысами и клопами, а стены были изъедены древоточцами и грибком. Их постояльцы записывались сплошь Ивановыми или Петровыми, иногда, для разнообразия, Сидоровыми, а швейцар, если таковой вообще имелся, совмещал обязанности сутенера и полицейского осведомителя.
Днем здесь по узким тротуарам важно прохаживались городовые с каменными лицами и пристальными взглядами. К вечеру они исчезали, а на смену им выходили женщины с молодой походкой, но лицами цвета старого пива, мужчины, которые, прежде чем шмыгнуть из подъезда, закуривали и быстро рыскали окрест глазами из-под руки, прикрывающей зажженную спичку..'.
Одним словом, здесь сшивались изнуренные жизнью и неумеренными страстями личности без определенных занятий, не отягощенные моралью и взаимной любовью к закону.
А из окон на них глазели изможденные домохозяйки, уродливые старики, исходящие сухим кашлем чиновники и лохматые, вечно голодные студенты в перевязанных шнурками очках. То есть та самая братия, у которой тощ кошелек, и потому единственное развлечение и радость в жизни — наблюдать за тем, что творится на улице.
Попадались среди обитателей «меблирашек» и такие, кто исправно, каждый день ходил на службу. Но подобных жильцов здесь было мало. И исчезали они обычно рано утром, когда дворники только еще просыпались в своих каморках под лестницей или в подвалах.
