— Не ты меня поселял, не тебе и выселять! — произнесла высокомерно Люська и сделала быстрый глоток из стакана. Затем окинула Тартищева взглядом. — А ты ничего, легавый! И шинель тебе к лицу!
— Шинель многим к лицу! — ответил Тартищев.
— Не скажи, не скажи, — произнесла нараспев Люська и вновь сделала быстрый глоток из стакана, отчего глаза ее заметно повеселели. — Заходи! — неожиданно предложила она Тартищеву и, отступив в сторону, сделала приглашающий жест в комнату.
Федор Михайлович переступил порог. За ним последовал Фока. Правда, Люська попыталась ему в том воспрепятствовать, но швейцар взял ее за плечо и оттолкнул в сторону. Люська привычно выругалась и махом опорожнила стакан, видно, в компенсацию потраченных усилий.
Тартищев миновал прихожую и вошел в комнату.
И тотчас увидел сидящего за столом мрачного типа. Небритая физиономия, грязный тельник, босые ноги. Совсем не похоже, чтобы подобный субъект появился здесь пару часов назад. Судя по запаху перегара и высоте щетины, он отсиживался здесь не меньше двух суток. А если взять за точку отсчета возраст синяка под глазом певички, то и того больше. Хотя, если верить Фоке, Люська от недостатка кавалеров не страдала, и синяк вполне мог появиться от оплеухи другого собутыльника.
— Спокойно, полиция! — сказал Тартищев и посмотрел на гостя певички. — Предъявите документы.
Тот провел под носом ребром грязной ладони и громко срыгнул воздух.
— Отвяжись, легавый, — тип был изрядно пьян, но не настолько, чтобы не понять вопрос о документах. — Плакат у меня завсегда при себе. — Он полез в изголовье кровати и достал из-под подушки замызганный паспорт.
Тартищев внимательно его просмотрел. Тип значился мещанином Александром Мироновым.
— Чем занимаешься? — спросил он Миронова.
— А чем придется! — ответил тот лихо. — Стрижем, бреем, пиявки ставим. Слыхал про парикмахерское заведение Якова Уколова? Так я там вторым мастером.
— И что ж ты, второй мастер, здесь прохлаждаешься? — справился Тартищев, возвращая ему паспорт.
— А Яшка мне на дверь показал, погань такая! — сплюнул прямо на пол Миронов и пожаловался:
— Вишь, я клиенту ухо нечаянно поцарапал, вот он и взъярился!
— Ладно, с тобой все ясно! — махнул Тартищев и повернулся к Люське. — Сколько дней он у тебя отирается?
— Да почитай, дня три уже! — Певичка подняла глаза к потолку и уточнила:
— А то и четыре!
— А сегодня кто-нибудь к тебе заходил?
— Не-а, — Люська вполне убедительно вытаращила глаза, — никто не заходил даже соседи.
— И никого незнакомого в коридоре не встречала?
— А я и не выходила в коридор. Мы с ним, — кивнула она головой на приятеля, — до полудня спали, а сейчас вот обедать собрались.
— Выходит, ничего не видела, ничего не слышала, ничего необычного не заметила? — без особой надежды спросил Тартищев, прикидывая, сколько же времени понадобится, чтобы опросить всех жильцов дома.
Но Любка неожиданно ответила на его вопрос:
— Че ж не видела. Видела. Только это мне необычным показалось, а как уж вам, не знаю!
Тартищев напрягся:
— Что ты видела?
— Да я с час назад подошла к окну шторы раздвинуть и Любкиного хахаля заметила. Он в экипаж заскакивал. А странное то, что он на ходу с себя фартук стягивал. Знаете, такой, какие дворники носят. Я еще удивилась. Любка рассказывала, что он солидный господин, обеспеченный, хотя и в возрасте. А тут на тебе, дворник!
— О какой Любке ты говоришь? — быстро спросил Тартищев.
— О Гусаре, — пояснила Люська. — Мы с ней вместе в варьете выступали, а здесь в 207-м номере сестра ее живет, Наташка! Я не то раз, не то два видела, как этот господин Любку на извозчике к нашему дому подвозил. Внутрь не заходил. Я у Любки спросила, она и сказала, что это ее кавалер. Солидный, мол, господин и влиятельный. А то, что пожилой, роли не играет, лишь бы финажки водились. — И Люська потерла большим пальцем указательный — весьма узнаваемый жест для всех слоев населения без исключения.
— Как он выглядел?
— А как богатые старички выглядят? — поинтересовалась в свою очередь Люська. — Морщинистый, бородатый, сутулый. В шляпе и в пальто драповом. Я еще удивилась, что он к экипажу почти бегом бежал, хотя и хромал изрядно. Ну, думаю, Любка, отхватила ты себе ухажера: старый, хромой… Хорошо, что не горбатый!
Хотя, если финажки есть, то и горбатый за первый сорт сойдет! — Она расхохоталась, запрокинув голову, явив свету еще один синяк у основания шеи.
— Ладно, спасибо тебе! — Тартищев внимательно посмотрел на Люську. — Если потребуется, сумеешь то же самое судебному следователю рассказать?
— А че ж не суметь? — Люська подмигнула Тартищеву. — Сумею! Если попросишь… — и окинула его далеко не целомудренным взглядом.
— Попрошу, — Тартищев смерил ее ответным, но холодным взглядом, отчего улыбка вмиг исчезла с лица певички, и повторил:
— Еще как попрошу, и только посмей забыть о своих словах!
Не попрощавшись, он вышел вслед за Фокой в коридор и чуть не столкнулся с Вавиловым.
