– Черт! – выругался Эса. Оказалось, что сигарета потухла. Ощупав карманы, он понял, что забыл зажигалку наверху. Пришлось вернуться, и опять консьержка недовольно выглянула из своей будки.
Взяв зажигалку и извинившись, Эса снова поспешил из «предбанника» на свежий воздух. Он уже пересек вестибюль и стал открывать скрипучую железную дверь, когда, не удержавшись, еще раз взглянул на консьержку. Шторка быстро задернулась. На этот раз Эса дверью не хлопал, а осторожно прикрыл. Взгляд его наткнулся на почтовые ящики, и он понял, что забыл газетку. Он любил, покуривая, просматривать номера левой «Утро красного хуторянина» и буржуазной «Вечера на хуторе», чтобы понять, кто из его коллег чем дышит и чем отличился.
Пришлось снова вернуться в редакцию. Традиция есть традиция, и не в правилах педантичного Эсы было ее нарушать, пусть даже ради нее приходится проходить мимо злющей консьержки.
Снова пронзительно скрипнув дверью – или это консьержка скрипнула зубами? – Эса в который раз кивнул в приоткрытую занавеску. Консьержка только зыркнула в щель между шторками. Точнее сказать, стрельнула, как часовой из будки.
Возвращаясь, он попытался проскочить бегом, но Вахтти успела открыть и задернуть занавеску, прежде чем его нога соскочила с последней ступеньки лестницы. Будто шторки ветром от Эсы колыхнуло.
Уже шагнув на порог, Эса вспомнил, что забыл на столе леденцы, которые сосал после сигарет, чтобы в горле не першило. Поднявшись опять и затем спустившись, он остановился у будочки в нерешительности.
«Как не крути, – подумал Эса, нервно тиская пачку сигарет и коробочку с леденцами, – а возвращаться мне все равно придется мимо Вахтти. Неровен час, она тоже скоро покончит с собой…»
– Кхе-кхе, – покашлял Эса, словно был у исповедальни священника Ряссанена. – Вот… забыл, – промямлил потом. – Забыл сосачки от кашля.
– Я вас понимаю, – кисло улыбнулась Вахтти. – Без лекарств совсем никак. Я вот тоже пью успокоительное. С моей работой лекарство приходится пить килограммами.
«Надо будет подарить ей что-нибудь, – подумал Эса по пути к двери. – Чтобы она не смотрела на меня волком, а держала за своего».
Выбежав на улицу, обессиленный Эса свалился на скамейку, чтобы отдышаться, и принялся обмахиваться «Красным хуторянином». Он не успел сделать и пары затяжек, как увидел бомжа Аско, который нес в газету свой очередной философский опус. То была статья о поступательно ускользающей литературоцентричности. Большей мутятины без фактов и выводов даже вообразить невозможно.
– Блин! – схватился за виски Эса. – Сегодня же четверг!
А по четвергам Эса на полставки вел литературную рубрику «Проба пера», и сегодня у него как раз был приемный день. Все борзописцы и графоманы города уже прут к нему косяком, словно рыба на нерест. Вон уже из-за поворота показался писатель Оверьмне. Идет, сурово сдвинув брови и натянув кепку до самых глаз. Боится, видимо, застудить на ветру лобные доли и сбиться в творчестве на совсем уж полную херню.
Эса взялся вести и редактировать рубрики «Проба пера» и «Мы ищем таланты», чтобы вволю поржать и как-то отвлечься от собственных статей. Обычно эти осенне-весенние встречи и проводы протекали так.
Придет писатель Оверьмне. Расскажет пару-тройку гадостей про сограждан, мешающих ему писать, пожалуется на жену Онерву… выпьет чаю и отчалит.
За ним придет мэтр Гуафа Йоханнович. Расскажет три-четыре гадости про писателя Оверьмне, один скабрезный анекдот про Папайю и одну правдивую историю про больную жену, больного пса и любовницу пса… суку такую… Улыбнется, выпьет чаю, попросит сигарету и отчалит.
Затем придет сама Папайя, улыбнется очаровательной улыбкой, подсовывая свои стихи. Расскажет один несмешной анекдот про поэта Авокадо и одну правдивую, но грустную историю про Гуафу Йоханновича, который сулил ей златые горы, гладил по голове, обещал всё на свете, а сам, соблазнив, не поставил ее стихи даже в городской сборник. Выпьет кофе с шоколадом, выкурит две сигаретки, попросит красивую зажигалку на память и еще две сигаретки. Отчалит.
Затем придет и поэт Авокадо. Принесет опять же стихи Папайи. Улыбнется блаженно. Скажет, что она талант. Что она – богиня поэзии. Расскажет пять-шесть гадостей про Гуафу Йоханновича, какой он подлец и графоман.
