Вечерами я любила смотреть кино. Среди прочих почему-то было много скандинавских картин: «Рассекая волны», «Последняя песнь Мифуны», «Человек без прошлого», – все эти фильмы были мне близки, понятны, интересны. Герои – порой некрасивые, но умные и очень самоотверженные люди, такие же, как у Тарковского и Эйзенштейна. Почему они снимают фильмы словно о нас, трогающие нашу душу? Почему не про немцев или голландцев, они же скандинавам ближе по менталитету? Не странно ли?
А знаменитый шведский социализм! Шведы воплотили в жизнь нашу мечту, сделали то, чего наши родители безуспешно добивались семьдесят социалистических лет.
Я пыталась вспомнить, что же сняли такого французы. Даже не знаю, что у них можно смотреть, кроме эксцентричного, вызывающего и странного Годара.
Как-то давно, когда я еще училась в институте, в Киноцентре шла «Китаянка» Годара. После фильма мы отправились в кафе, и там один кинокритик, сильно умничая, выступал по поводу идеи фильма и собрал даже вокруг себя толпу. Один странного вида студент, в очках без стекол, сказал ему: «Я ничего не понял». На что тот ответил: «Вы никогда не поймете, пока не научитесь правильно смотреть Годара... Его нужно рассматривать».
Этот критик высказал интересную мысль, которую я запомнила. «Кино, – сказал он, – это, во-первых, работа оператора, то есть его взгляд на этот мир, а во-вторых, идея, посыл режиссера, главная мысль, которую он хочет выразить и донести до зрителя». Мне показалось это определение достаточно объективным, потому что оно разрешает быть кино искусством и философией одновременно.
Я потом специально пошла на еще один годаровский фильм и уяснила для себя, что это что-то бесконечно чуждое нам, совсем параллельное. Другой мир.
У меня была одна телефонная приятельница, ее звали Валя. Она звонила мне изредка – рассказать о ребенке, а заодно обсудить и другие житейские дела. Сама она тогда сидела дома, беременная вторым. Ей было немного скучно.
– Ну как, Юль, новая работа?
– Как тебе сказать?.. – Я хотела заинтриговать ее и развеселить одновременно. – Творог в пачках и батон вареной колбасы «кладем» на представительские.
«Кладем» означало списываем в дебет, то есть формируем затратную часть баланса. Валя меня отлично понимала, она считала себя бухгалтером по призванию.
– Понятно... Кружок любителей бухучета. – Валя хихикнула.
Она, перфекционистка по натуре, всегда стремилась к совершенству и как-то особенно ненавидела огромные бизнес-структуры. Я думаю, из-за собственной беспомощности перед сотнями распущенных под–отчетников и просто сотрудников-разгильдяев. Валя считала, что есть только две категории подотчетных лиц: первые наивно складывают USD с SEKами – шведскими кронами, приговаривая: «Мне математика с детства не давалась». Они же регулярно теряют не только чеки на мелкие покупки, но и на авиабилеты, но при этом умудряются заключать контракты на миллионы долларов. Вторые хитрят умышленно и пытаются надуть бухгалтеров из чисто спортивного интереса, похожего на игру в казино: выпадет – зачтут, не выпадет – сыграем снова.
На прежнем месте работы Валя, отчаявшись навести желаемый порядок, оформляла за всех авансовые отчеты сама. Это было гораздо проще, чем каждый день вступать в конфликт с сотрудниками. Ее начальница, закомплексованная провинциалка с глупой фамилией Торопыгина, так не считала и уволила ее, изменив штатное расписание, пока Валька находилась в роддоме с первой девочкой.
– Тянут, говоришь? Хаос – это тоже определенный порядок, в котором легче воровать, – сказала Валя. – Что там у вас еще плохо лежит? – спросила она меня деловито, как домушница, встретившая закадычного дружка-наводчика, хотя я-то знала: честнее Вальки найти человека трудно. Это качество мне в ней всегда нравилось.
– Ну представь, – предвкушая громкое возмущение, начала я, – у тебя служебное авто. Чтобы списать бензин, нужен – что?
– Путевой лист, – моментально отреагировала Валентина. Она не считала себя хозяйкой кастрюль и пододеяльников.
– Ты, как главбух или финансовый директор, работаешь только в офисе. И в маршруте тебе указать нечего, кроме как «дом-офис-дом-офис-дом...», ну и так далее.
– Ясно, – хмыкнула Валя, – уже смешно. Такую туфту нужно бы целиком как есть в совокупный впаять.
– Валь! Ты же сама главбух.
– Ну, да, да! – обрадовалась она. – Я забыла...
– Ты живешь, – продолжала я, – где-нибудь в Марьино или на «Пражской». Двадцать километров до офиса. В день туда-обратно с заездами в аптеки и супермаркеты пусть будет пятьдесят. В среднем мы имеем двадцать рабочих дней в месяце.
– Значит, пробег – тысяча кэмэ, – вставила Валя.
– Молодец. А они-то все пишут три или даже четыре тысячи.
– Да ну!
– Ну, пусть у тебя дача в Петушках, и ты, естественно, не ездишь туда на своей машине, если она у тебя вообще есть. Это еще двести – двести пятьдесят в выходные.
– Значит, грубо, еще тысяча за четыре поездки в месяц.
– Правильно. Итого две тысячи. Откуда берутся еще две?
– Не знаю. – Валя задумалась. – А правда, откуда?
