Просторный, в постоянном движении, плачущий цех в-ы-т-я-г-и-в-а-л-с-я, как язык из дохлой собачьей головы, и по правую сторону в стене были проделаны крупные вырезы, и из них медленно, медленно, но настойчиво лезло сырое, склизкое, сочащееся кровью, подрагивающее, булькающее чёрное мясо, непрерывная масса плоти, похожая на спелую ягодную мякоть, и к родильным дырам подоспевали вооружённые ножовками тела с человечьими головами, руками, туловищами, ногами и охлопывали, опробывали мясную поверхность, хлоп, хлюп, хлоп – щистое какое, щистое мящко, – а потом острые зубчики неслышно впивались в нежную субстанцию, и руки надавливали вниз и вперёд, ножовки разрезали сочные фрагменты, капала кап-кап-кап кровь, и тела уносили мясо на левую сторону, где дежурили у подъёмников другие тела, полки накапливали массу, после чего тела хватались за рукоятки и тянули вниз-вверх, вниз-вверх – гммгммгммммгмммм – работа кипела, мясо поступало в цех, мясо заполняло цех, мясо исчезало, вознесённое для заморозки и переработки, а Капитан выслушивал сорочьи отчётики с высокими процентами, редкими инцидентами, широчайшими перспективами, незначительнейшими замечаниями, и мы шагали по красной от крови плитки мимо красных от крови людей, отрезавших и перетаскивавших чёрное сочящееся кап-кап-кап кровью мясо, и потом путаным путём вслед за потным проводником под пытку хлоп, хлюп, хлоп, и гммммгммммгммгмм, и под призыв пил, уже не тех тихих пил, а пытливых цепных пил, мы вошли в цех с плотным мясом, с жилистым, жирным чёрно-белым мясом, – рыдающий цех, прошипел Шестёрка, – и твёрдое, крепкое мясо лезло из вырезов в стенах нехотя, туго, а когда руки хлопали по нему, раздавались тупые удары, тупые удары тупых тел в тупой работе, непрекращающееся тупое однообразие тупости, и разносилась кисловатая вонь, а пилы, здоровенные бензопилы гудели таким громадным ЖЖЖЖ, что и Капитан не мог обсудить никаких дел, и быстро мы сосредоточились у нового светлячка, почти ещё юноши, совсем уж жёлтенького, с глубоким шрамом на щёчке, но в горлышке у него жарило золотистое горнило гммгммммгммммгмм – и направились вон из цеха, держась левой стороны, потому что с правой брызгала кап-кап-кап кровь, а там – вперёд и налево, и скрип откуда-то, вперёд и налево, и скрежет откуда-то, вперёд и направо, и хруст откуда-то, вперёд и налево, и мы вышли в стальной шатёр, здоровый, как ангар, рассвеченный дюжиной гммммгммгммгмммм, а посреди него – даже не самолёт, даже не артиллерия, а просто – гигантская мясорубка.
«Щмотрите, щмотрите, велищие щеловещещкого духа! Она проищводит фарщированное щащтье! Капитанщкий щыночка, хи-хи, как-то ращ щуть не щвалилщя туда, дьяволёнок!»
Заляпанная громада, многометровая металлическая фигура, похожая на отшлифованного, лишённого мускулатуры дискобола, с массивным мясоприёмником в качестве головы и рычагом вместо отставленной руки, – и с дюжину тел тужились и крутили этот рычаг, и с дюжину тел опускали мясо в приёмник, и с дюжину тел передвигали бак с наваленным змеящимся фаршем и подставляли новый, и с дюжину тел расфасовывали фарш, и дюжина светлячков, а вместе с нашим желтячком – вся чёртова дюжина издавала такое гммммгммммгмммм, что дрожали стены, и мясорубка скрипела, и утрамбовывалось, плющилось, хрустело, сочилось, растиралось, склеивалось в бесконечные плотные плотские нити чёрное мясо – где же Лев, где же крохотный Львёнок, почему я не мог найти Льва – железная улитка крутилась, крутилась, крутилась, пряла мясную пряжу – Туз отчитывался перед Капитаном – куда же запропастился Лев в этот момент, уж не у края ли мясоприёмника – парка крутилась, крутилась, пряла, остановилась, и тело с какой-то алебардой обрубило висящие нити – главбух отчитывался перед Капитаном – да вот же он твой Лев, он при отце, Лев часть отца, он обречён быть частичкой отца – гммгммгммгммгммгмм – я посмотрел на часы – четыре тридцать три – всё ещё четыре тридцать три – время село на мель – мясорубка выворачивала мясо, выворачивала меня, слипались в тонкую окровавленную сопельку все мои ничтожные мысли и чувства, мыслишки и чувствишки, и крохотные людишки в компании юного желтовичка отправились дальше, под скрежет, и хруст, и шум, вдыхая вязкий запах измельчённой и слипшейся плоти, по коридору, вниз по коридору, вбок по коридору, мёртвые голодные лица работников, несущих зубастую пилу, вверх по коридору, вбок по коридору – в новый металлический зал, и из него пути в стороны, и из него пути вниз, и вон там, подсказал Шестёрка, – великая ледяная комнатка, а там – цех для перекрашивания мяса, а там – кабинеты, в которых ваш Папаша Капитан собирает собрания и раздаёт раздачи, – и у двери в Капитанскую – его витрувианский портрет и под портретом подпись – «Совершенный человек».
«Чё, кайф? Ты ещё не то увидишь! Шестёрка, всё им покажи, слыхал, бля? Пойдём, пацаны».
