Режиссера вызывали по многу раз. Сами ребята на сцене начинали хлопать и потихоньку выкрикивать: «Режиссера, режиссера». Он выходил не спеша, и, не доходя до середины сцены, очень красиво и сдержанно кланялся, потом выдвигал своих питомцев к рампе и сам за их спинами снова уходил в кулису. Когда там собрались все и обступили его, он молча оглядел всех, развел руки, бессильно бросил их вниз и, склонив голову, отчетливо негромко сказал: «Спасибо! Спасибо вам всем!..»
Шурка, как обычно, без хитростей сделал то, на что не все решались — спросил: «Мам, ты чего плакала?» — Людмила Ивановна долго молчала, водила ладонью по столу, вроде сдвигая крошки к краю, шмыгнула носом и ответила совсем коротко, глядя сыну в глаза: «Дожила!» Шурка передал это Веньке в тот же день, и сразу вспомнились слова Дяди Сережи, когда они пили с отцом: «Лазарь, ты подумай — триста двадцать пять боевых вылетов — и живой!» После третьего спектакля Вера объявила каникулы и назначила день сбора труппы. Все стали поздравлять друг друга, обниматься, возникли голоса, что можно и без каникул обойтись. Неожиданно перед Венькой возникло лицо Юрки-ремесленника, и оба остолбенели. Они старались даже при столь вынужденном общении на репетициях и на спектакле «не переходить друг другу дорогу». Юрка первый бесхитростно и открыто тихо сказал: «Поздравляю…» и Веньке ничего не оставалось, как произнести то же. Это уже было больше, чем безмолвное перемирие. Но настороженность ничуть не уменьшилась, и, как всегда, на выходе Венька внимательно оглянулся: не военная ли это хитрость, и не ждут ли черные где-то за кустами или поворотом улицы. За доставленную радость мама обещала Веньке музей. Она не уточняла, какой — само по себе это было праздником. Венька не задавал ей «Шуркин вопрос», ему было, непонятно почему, неловко. И, несмотря на то, что мама поздравила его и сказала, что очень понравилось, вернее всего он поверил, потому что видел, как она вытирала слезы на спектакле.
Покатились каникулярные безалаберные дни.
Вечером Венька заметил, что мама вернулась домой пораньше и очень грустная, даже испуганная. Он прилежно сидел за книгой. Света не было — горела керосиновая лампа. Она сразу подкрутила кнопочку в центре висевшей у входа тарелки, остановилась послушать, но, наверное, все провода на столбах порванные льдом после оттепели, перепутались. Из громкоговорителя только вырывались отдельные слова, а потом хруст, как в сухом лесу под ногами, и ровное гудение, похожее на далеко работающий движок полевой электростанции. Она постояла молча, не стала проверять кастрюли с обедом, оставленные Веньке, а накинула платок и села на стул возле кровати. Так прошло несколько минут. Фитиль закоптил стекло, лицо матери утонуло в полутени. Венька смотрел на него, поднимая взгляд чуть выше страниц, потом смотрел на огонь сквозь закопченное стекло, как однажды летом на солнечное затмение. Почему он вспомнил это затмение? Какой-то похожий, необъяснимый страх внедрялся в него скользким червяком, и если даже ухватить кончик его, чтобы задержать — ничего не получится. То, что уже заползло внутрь, будет мучить. «Почему же всегда так трудно живется людям, — думал Венька. Вот Майкл Фарадей из книжки — всю жизнь мучился, боялся, преодолевал… Великий! Открытие сделал! Мирового масштаба открытие!» «Не высовывайся! — пришли на ум слова отца, — Надо будет — люди сами заметят!» Венька пытался спорить: кому надо, зачем? Как узнать, когда ты высунулся, а когда нет? — Ведь часто просто промолчать или отойти в сторону, как учил отец, — это еще хуже «высовываться» — и люди заметят сразу. Но доводы отца были куда убедительнее Венькиных провокационных вопросов. «Вот в окопах под Вязьмой ты бы не спрашивал! — Начинал закипать отец. — Когда винтовок не хватает, патронов нет, а он прет на танках и мотоциклетках с пулеметами. Тогда бы ты знал, что макушку высовывать нельзя!» Венька, чувствуя грозовую атмосферу, робко пытался возразить, что там, мол, действительно — все ясно, а вот если, например, точно известно, что один ябедничает-точно известно, проверено — втроем договаривались, а потом их двоих с Колькой наказали, а того нет. Как быть? Отец пытался свернуть, что опять пошли кольки, васьки, шурки — а это люди, а не собаки, и если уж на то пошло — так откровенно — во-первых, не болтать ни о чем, ни с кем — это главное, а во-вторых, не иметь дела больше с таким типом. Тут Венька терял чутье и вместо того, чтобы остановиться и промолчать, бурчал под нос, что кто ж его знал и уж совсем по глупости, что «если враг не сдается — его уничтожают».
