В первые же дни войны прошли подготовку десятки чекистов-разведчиков и выехали сначала на Украину, а затем в Белоруссию, Молдавию и западные области РСФСР...
Помимо решения этой первоочередной задачи, необходимо было усилить работу за рубежом, главным образом в целях нанесения наибольшего урона гитлеровской Германии»[338].
А вот о чём поведал Павел Судоплатов:
«В начале войны мы испытывали острую нехватку в квалифицированных кадрах. Я и Эйтингон предложили, чтобы из тюрем были освобождены бывшие сотрудники разведки и госбезопасности. Циничность Берии и простота в решении людских судеб ясно проявились в его реакции на наше предложение. Берию совершенно не интересовало, виновны или невиновны те, кого мы рекомендовали для работы. Он задал один-единственный вопрос:
— Вы уверены, что они нам нужны?
— Совершенно уверен, — ответил я.
— Тогда свяжитесь с
Утверждение, что все эти сотрудники были осуждены исключительно «по инициативе и прямому приказу высшего руководства — Сталина и Молотова», мы оставляем на совести автора.
Но вот вопрос: если всё это были, как указывалось в приговорах, «иностранные шпионы», как же их могли использовать для службы в органах безопасности?! Тем более — для работы за линией фронта, в тылу противника?! Думается, ответ тут не нужен...
Поэтому мы обратимся непосредственно к боевой деятельности сотрудников разведки.
Вспоминает Пётр Васильевич Зарубин:
— В августе 41-го все семьи сотрудников разведки были отправлены в эвакуацию. Мы с тётками поехали в Новосибирск... Но уже осенью, в первой декаде октября, меня вновь отправили в Москву, потому как был решён вопрос — этого я, конечно, тогда не знал, — о выезде моих родителей в США... Я помню, как в нашу квартиру на Кропоткинской приходили ребята, уходящие в немецкий тыл с диверсионными группами. Они тогда к нам часто приходили, и у нас в прихожей лежала гора автоматов, дисков — это всё было прямо у входной двери! Эти ребята сидели у нас дома, разговаривали с родителями — я, как мальчишка, мне девять лет тогда было, в беседах не участвовал, но эту обстановку октября 41-го года прекрасно помню. И то, как сидели в подвале, и то, как по утрам собирали осколки зенитных снарядов и обменивались ими...
Конечно, что мог знать девятилетний Петя Зарубин про тех людей? Он и про своих-то родителей тогда — да и ещё долгое время гораздо позже — ничего не знал...
Но мы-то сейчас много чего понять можем!
Василий Михайлович Зарубин, майор госбезопасности, должен был со дня на день отправиться за океан — в Соединённые Штаты Америки, в качестве «легального» резидента. Задача ответственнейшая — недаром же 12 октября его принимал в Кремле Иосиф Виссарионович Сталин.
Нелепо думать, что квартира такого человека одновременно могла служить и некой «конспиративной квартирой» для сотрудников Особой группы, в которую изначально вошли слушатели Центральной школы НКВД, сотрудники территориальных органов из Западных областей ну и, как известно, добровольцы — спортсмены и студенты московских вузов. К тому же Пётр Васильевич вспоминал о беседах своих родителей с этими людьми; но не тот же уровень был у четы Зарубиных, чтобы с незнакомыми молодыми сотрудниками просто так, простите, «языками чесать»! А если нужно было что рассказать по делу, даже о чём проинструктировать, так, думается, Василия Михайловича могли вполне официально пригласить выступить перед всеми...
Вывод: в квартиру на Кропоткинскую приходили настоящие кадровые сотрудники внешней разведки. Это были сослуживцы Василия Михайловича, его ученики по двум школам — ЦШ НКВД и ШОН. Зарубин был человеком очень обаятельным, он буквально притягивал к себе людей, и к нему приходили многие. Откуда мы это знаем? Так ведь в коридоре лежала гора автоматов! А значит, многим сотрудникам разведки НКВД пришлось тогда стать партизанами и подпольщиками...
Участь сия чуть было не миновала и старшего лейтенанта госбезопасности[340] Зою Рыбкину.
В то время она не столь давно как возвратилась из Финляндии, где считалась представителем «Интуриста» и была заместителем «легального» резидента; в конце мая, по заданию Главного управления контрразведки, Рыбкина побывала на официальном приёме в германском посольстве в Москве и, пролетая в туре вальса с послом графом Шуленбургом по залам особняка, смогла увидеть приметы подготовки к эвакуации... И вот теперь красавица Зоя Ивановна вживалась в роль сторожихи на переезде у некой маленькой железнодорожной станции. О том, кто именно определил ей такую «легенду», Рыбкина в своих воспоминаниях тактично умалчивает.
По счастью, в это самое время — был октябрь 1941-го — «Кин», её супруг, Борис Аркадьевич Рыбкин, направлялся резидентом в Швецию, и нарком Берия вызвал «Ирину» к себе. Узнав, что она готовится в сторожихи, Лаврентий Павлович откровенно рассмеялся, сказав: «Немцы такую сторожиху арестуют и расстреляют!» — и приказал ей отправляться вместе с мужем в город Стокгольм.
