Разве тогда, весной 1926 года, попав в Ленинград, я вспомнил бы о профессоре Усатом, если бы меня сразу взяли на завод? И разве я мог бы обратиться к профессору, если бы за несколько месяцев до того моя, ныне покойная, жена Анна Михайловна не встретила его на батумском базаре, где он пытался купить курицу и яблоки, но никак не мог объясниться с продавцами, которые не знали русского языка? Моя жена выступила в роли переводчика, и покупка успешно осуществилась.
Профессор тогда же разговорился с Анной, услыхал, что ее муж прежде работал в Петрограде, на заводе «Феникс», и подумывает вернуться в город, который очень ему полюбился (сама-то Анна этого города и в глаза не видела). Вот тогда профессор и написал адрес на бумажке.
— Пускай ваш муж зайдет ко мне в Ленинграде. Может быть, я помогу ему найти работу.
Или я говорю коротко:
— В науку меня определил Абрам Федорович Иоффе.
Но с Иоффе я познакомился несколько позднее, а сперва попал в Физико-технический институт с запиской С. Н. Усатого не к директору-академику, а к заведующему производственными мастерскими В. Н. Дынькову, и не понравился ему. Вполне могло случиться, что Дыньков и не принял бы меня на работу. Потом, когда мы стали с ним друзьями, Владимир Николаевич сам об этом сказал:
— Уж очень у тебя был неказистый вид. Да и работа твоя поначалу не пришлась мне по душе.
Дела давно минувших дней… Сейчас мне под восемьдесят, а тогда не было и тридцати. Полвека, миновавшие с тех пор, для меня неразрывно связаны с Физико-техническим институтом имени Иоффе, со знаменитым Физтехом, материнским гнездом советской физики, сыгравшим в истории нашей науки такую роль, какой, может быть, ни одно другое научное учреждение не сыграло. Большинство советских ученых-физиков старшего поколения, особенно ученых-ядерщиков, вышло из Физтеха, а молодые — ученики его питомцев. Или уже ученики их учеников.
Для меня все эти полвека Физтех был не только местом работы, а можно сказать — жизненным центром, к которому привязывали все интересы и помыслы. Но пришел я туда не ученым, а токарем, о роли института в науке не знал и не думал. Я искал, где бы заработать на пропитание семье. Да, я уже имел семью, жену и двоих детей, хотя и выглядел весьма несолидно, чем привел в смущение заведующего институтскими мастерскими. Довольно тщедушный, невысокого роста, я к тому же ходил в старой затрепанной форменной рубашке ремесленной школы и в фуражке ремесленника. Не потому, что я был пристрастен к этой форме, просто всю остальную одежду вконец износил, а купить новую было не так-то уж просто.
Свои детские годы я провел в небольшом тогда южном городе Мелитополе, на его окраине, носившей выразительное название «Драный угол». Богатеи там не селились. Мой дед — николаевский солдат-кантонист — двадцать пять лет пробыл барабанщиком в музыкантской команде и за верную службу царю батюшке получил участок пустовавшей земли в Херсонской губернии.
Дед был крепким, кряжистым, он прожил больше ста лет. Пустошь он распахал и создал на ней кое-какое хозяйство, но моему отцу из солдатского «поместья» ничего не досталось. Дед женился поздно, окончив государеву службу в 38 лет, однако успел обзавестись большой семьей, состоящей, кроме жены, из восьми детей. Хозяйство он, состарившись, отдал старшей дочери.
Мой отец добывал на хлеб сперва работая молотобойцем, потом заторщиком на спирто-водочном заводе. Теперь бы сказали, что он был разнорабочим. А детей у него было, как и у деда, восемь. Прокорми-ка такую ораву! Мать тоже работала, помогала по дому более зажиточным хозяйкам. Расплачивались с ней главным образом носильными вещами, выходившими из употребления. Поэтому мы, ребята, в ту пору носили рубашки и штаны из хорошего материала, но всегда заплатанные и с чужими метками.
Я, старший в семье, обязан был присматривать за братьями. Лет в десять получил и другое дело. Мать сшила мне матерчатую сумку с лямкой, чтобы носить ее за плечом. Лямка застегивалась блестящей пряжкой с царским орлом, которая составляла предмет моей мальчишеской гордости. Ею я хвастал перед ребятами, с которыми играл и совершал налеты на сады и огороды окрестных хозяев. А сумка предназначалась для костей. Я собирал их на улицах, на дворах и свалках, а мать сдавала владельцу мастерской, где варили клей.
Доход от костей был невелик, и в двенадцать лет меня отдали в услужение владельцу большого фруктового сада, находившегося километрах в сорока от Мелитополя. Там я должен был с утра до ночи гонять птиц, которые клевали черешню и другие фрукты.
Когда фрукты были собраны и в саду стало нечего делать, меня определили на работу в винный склад. Я был «мальчиком на побегушках». Работал по 14–16 часов в день, а получал 5 рублей в месяц и харчи. Спал, как полагалось, в коридоре на сундуке. Роста я небольшого, но сундук оказался еще короче меня, так что спать приходилось свернувшись. Но я засыпал сразу, едва дойдя до места.
