Командор действовал проворно. Аркадий чуть отставал от него, однако тоже навалился, помог откинуть парусину и распахнуть люк.
Под ним было другое небольшое помещение с оружием вдоль стен и еще один люк, за которым хранились запасы пороха.
— Действуй!
Сам Кабанов торопливо схватил первую попавшуюся саблю и метнулся обратно на палубу.
Его бросок был стремительным. Командор проскочил мимо матросов, походя рубанул одного из них трофейным клинком и мгновенно оказался у бака. Там, где продолжал чадить фонарь с вожделенным огоньком.
Обратный путь занял столько же времени. Аркадий едва успел открыть последний люк, как Командор возник рядом и занес фонарь над крюйт-камерой.
Выскочившие на крик моряки невольно застыли.
— Поговорим? — с недоброй усмешкой предложил Командор.
Саблю он передал Аркадию, сам же взял в левую Руку револьвер, а правой держал фонарь.
Большинство моряков были безоружны, лишь у нескольких были с собой пистолеты, ножи же Кабанов в расчет не брал.
— Аркаша, заряди пока игрушки. Все равно стоишь без дела, — по-русски распорядился Кабанов.
— Что вы стоите?! В крест вас, в бога, в душу и мать! — Сиплый голос вышедшего из каюты Коршуна заставил матросов тронуться с места.
— Есть другие предложения? — Командор демонстративно сделал вид, что собирается бросить фонарь вниз. — Предупреждаю: в случае моей смерти он упадет туда сам.
Матросы остановились вновь. Лицо Командора не оставляло сомнений, что он с радостью бросит огонь прямо в порох.
Понял это и Коршун.
— Тебе же самому будет крышка, — севшим голосом произнес капитан.
— Да? Когда ни помирать, все равно день терять, а здесь я смогу столько мерзавцев с собою прихватить, что черти на руках меня носить будут от радости... — Улыбке Командора мог бы позавидовать дьявол. — Что, покойнички, полетаем?
Он сделал вид, что роняет фонарь.
Несколько матросов ахнули.
Среди пиратов не было трусов. Постоянная опасность заставляла относиться к смерти как к неизбежному. Но так страшно и жутко... Вчера они уже потеряли больше трети убитыми, ранеными и покалеченными в схватке с двумя людьми, и теперь Командор казался им исчадием ада, пришедшим, дабы забрать всех с собой в свое безжалостное пекло.
— Не хотите? — с издевательским сочувствием осведомился Кабанов и без перехода рявкнул: — Курс на Пор-де-Пэ! Шкипера сюда!
Рослый мужчина, заросший бородой едва ли не по глаза, шагнул к Командору.
— Если в ближайшие часы я не увижу берегов Гаити, то моя рука устанет и уронит эту штучку, — сообщил ему Кабанов.
— Но мы уже далеко...
— Это ваши веревки. Вот вы на них и болтайтесь. Аркадий, много зарядил?
— Семь пистолетов.
— Возьми, сколько надо, и пройдись к кубрику. Вынеси оттуда все оружие. И у команды отбери.
Командор говорил таким тоном, словно выполнение любого его распоряжения было парой пустяков.
Дух команды был уже сломлен. Окончательно добивая его, Кабанов презрительно бросил матросам:
— И свяжите своего любителя падали. На живую дичь ему ходить не по силам. Можно бы сразу повесить, да я с ним еще потолковать хочу.
И тут Коршуна прорвало. С каким-то утробным звериным воем он выхватил пистолет и направил его на Командора.
Выстрел прозвучал началом погребального салюта. Револьверная пуля ударила незадачливого капитана в правое плечо. Рука немедленно обвисла, а Командор небрежно обронил:
— Куда попадет следующая, говорить не буду. Думаю, догадаешься сам.
Он демонстративно направил чуть дымящийся ствол в лоб Коршуна, а затем перевел его пониже живота.
— Я сказал: связать!
Пока матросы торопливо выполняли приказание, Калинин уверенной походкой проследовал в носовой кубрик.
Оружия там было немного. Небольшая охапка абордажных сабель, топоров и ножей, которые Аркадий принес к ногам Командора в один присест. Потом мужчина прошелся вдоль моряков, освободил их от ненужных опасных предметов и, лишь вновь оказавшись рядом с Кабановым и глядя, как дежурная смена полезла по вантам, сказал по-русски:
— Но до Гаити далеко. Могут понять твой блеф.
— Во-первых, не блеф. А во-вторых, это у вас, в семнадцатом веке, далеко. Я же самолично установил здесь рацию. Войдем в зону приема, и наши проблемы закончены. Или ты думаешь, я так и буду стоять живой статуей?
Приключение взбодрило меня.
Уж не знаю, виновата славянская натура с ее склонностью к терзаниям извечными вопросами бытия или накапливающаяся усталость, но я иногда склонен к приступам черной меланхолии. Обычно на нее не остается времени. Тут же позволил себе чуть расслабиться — и на тебе...
Избитое тело болело, просило отдыха, но дух был бодр. Лишь лампу над погребом держать надоело.
Кое-что стало вставать на свои места. Коршун ни за что не решился бы похитить меня на свой страх и риск. Следовательно, ему пообещали плату заранее. Кто пообещал, можно судить по тому, что курс был на Ямайку.
