Настино лицо отчего-то было бледным. Тем не менее она решительно взобралась на стремянку и, сперва испытав место ногой на предмет его крепости, встала на краю верхнего стола – перед невидимой, бесплотной и физически как будто бы никак не ощутимой преградой. Рома с Егором быстро подхватили стремянку и расставили её возле противоположного края постройки.
– Давай, – вскочив на стул, снова поторопил Настю Тарарам и, не удовлетворившись сказанным, скомандовал: – Пиль!
– Подожди, – встрепенулся Егор. – Стой.
Настя, впрочем, и так стояла без движения, не то внутренне примеряясь к первому шагу, не то просто схваченная столбняком.
Егор метнулся к дверям зала, расстегнул сумку и достал из неё незачехлённую скрипку-«половинку», а вслед за ней – слегка махрящийся конским волосом смычок. Эту «половинку» когда-то мучила его сводная сестра. Впоследствии, ввиду очевидной и, пусть с разными чувствами, но всё же всеми признанной бесперспективности, учёба не имела продолжения, а сегодня утром Егор, вспомнив о несчастной, претерпевшей муки ада скрипке, съездил к отцу и одолжил давно заброшенный на пыльные антресоли инструмент. Разумеется, скрипка была не настроена, но Егор счёл этот факт несущественным – ведь настройка его собственного голоса тоже, мягко говоря, оставляла желать лучшего.
Настя, казалось, Егоровой заботы не заметила. Она вообще как будто ничего вокруг не замечала – лицо её по-прежнему было бледным, плечи слегка трепетали, а взгляд, найдя в пространстве какую-то невидимую, но ужасно липкую точку, остановился и словно бы полностью в этой точке увяз. Егор положил скрипку и смычок на пол возле стремянки, после чего занял свою позицию на стуле.
– Ну, иди же, – подбодрил Настю Тарарам. – Хочешь жить – сумей родиться.
Словно разбуженная этим напутствием, Настя вздрогнула и сделала осторожный шаг. Егору снизу показалось, что воздух вокруг неё, стол под ней да и всё окружающее пространство колыхнулись, будто были киселём с подвешенными в нём сгустками разной плотности. Настя сделала ещё один шаг, и мир в глазах Егора опять качнулся, как при небольшом светопреставлении. После третьего шага Настя оказалась на противоположном краю стола и ухватилась за стремянку. Егор не представлял, как сам выглядел после прыжка сквозь воспалённое пространство, но при виде одолевшей грань миров Насти страх ударил в его сердце. Какое-то невозвратное отсутствие читалось в её взгляде, какое-то далёкое, нездешнее парение… Катенька рванулась по стремянке вверх и, бормоча слова, какие говорят тяжело больным людям или неразумным детям, помогла подруге перебраться на лестницу. Тарарам поддерживал Настю со стула, а Егор уже принимал её, неуверенно перебиравшую перекладины ногами и руками, снизу.
Спустившись со стремянки, Настя сонно, едва разводя веки, посмотрела на Егора и стала тихо оседать на пол. Егор, меча по сторонам испуганный взгляд, подхватил её и крикнул:
– Рома! Стул!
Тарарам подставил стул, но Настя, полностью обмякнув, не удерживалась на нём, клонилась и норовила соскользнуть. Катенька подставила второй стул, а Тарарам выхватил из зрительского ряда ещё пару. Составив стулья вместе один к другому, осторожно уложили на них Настю. Тело её казалось совершенно расслабленным, как тело впавшего в мертвецкий сон пьяницы. Да нет, не казалось, таким бесчувственным, мертвецким на стульях тело и лежало.
– Со мной так же было? – с тревогой спросил Егор.
– С тобой было по-другому, – признался Тарарам. – Так ты другого и хотел.
– Но она ничего не хочет. – Егор недоумённо посмотрел на скрипку. – Что с ней?
Катенька между тем, склонившись над Настей, слушала её дыхание, щупала пульс, трогала лоб и в конце концов констатировала:
– Да она просто спит.
Тарарам бросил взгляд на Настино лицо, к которому уже возвращался здоровый цвет, и подтвердил:
– Точно – спит и видит сон.
Егор тоже посмотрел на Настино лицо – глазные яблоки под её веками вращались, следя за действием, которое послал ей на потаённый экранчик неутомимый мастер сновидений. Какое-то время дыхание спящей было ровным, однако под взглядом Егора оно постепенно стало учащаться, сбиваться с ритма, спотыкаться… Нет, чувств Настя вовсе не лишилась – лицо её смущало внутреннее, из грёз идущее волнение, лицо оживало, но жизнь его была пугающей. Гримаса ужаса сменялась на нём гримасой страдания, губы то дрожали в беззвучных рыданиях, то округлялись в неслышном крике, на лбу выступили капли пота, желваки вздувались на скулах, челюсти сжимались до зубовного скрипа, а влажные шары под трепещущими веками вертелись бешено и страшно. Смотреть на это было невыносимо, но Егор, Катенька и Тарарам, оцепенев, смотрели, зачарованные рвущим Настю в клочья изнутри кошмаром.
Так длилось вечность. Наконец, на самом пике пытки Настя, судорожно вздрогнув всем своим существом, слабо всхлипнула, что в недрах сна равнялось, видимо, нечеловеческому воплю, и открыла круглые, опалённые невыразимой жутью глаза. Кажется, они даже дымились.
