В галерее было мало посетителей: пара дам довольно почтенного возраста, беседовавших возле большого морского пейзажа, написанного маслом в классическом стиле, и господина в темном костюме, листавшего папки с гравюрами. Менчу уперлась рукой в бедро, выставив локоть, как револьвер, и, театрально захлопав ресницами, понизила голос:
– Мы его обработаем как миленького, детка моя.
– Ты так думаешь?
– Думаю, думаю. Или он принимает наши условия, или мы переходим на сторону врага. – На ее губах играла самоуверенная улыбка. – Со всей этой информацией, что ты раскопала, и со всей этой киношной историей насчет герцога Остенбургского и этой паршивой овцы – его благоверной – «Сотби» или «Кристи» примут нас с распростертыми объятиями. А Пако Монтегрифо совсем не дурак… – Вдруг она вспомнила: – Кстати, он приглашает нас сегодня на чашку кофе. Так что наведи марафет.
– Нас?
– Да, нас с тобой. Он звонил сегодня утром – прямо-таки пел соловьем. Ну и нюх у этого паршивца!
– Только меня не впутывай.
– А я и не впутываю. Это ему приспичило, чтобы ты тоже была. Не знаю, детка, что он в тебе нашел: кожа да кости.
Каблуки Менчу – вернее, ее туфель, шитых на заказ, баснословно дорогих, но на пару сантиметров выше, чем надо, – оставляли глубокие вмятины в пушистом бежевом покрытии. В ее галерее, просторной, выдержанной в светлых тонах и освещенной рассеянным светом скрытых ламп, преобладало то, что Сесар именовал «варварским искусством»: акрил, гуашь, коллажи, подрамники, обтянутые мешковиной, с прикрепленными к ним ржавыми гаечными ключами, пластмассовыми трубами или автомобильными рулями, выкрашенными голубой краской… Такова была доминирующая нота, и лишь кое-где, в отдельных уголках зала, попадались портреты или пейзажи более привычного вида, похожие на не слишком желанных, но необходимых гостей, приглашенных, чтобы подчеркнуть широту интересов хозяина-сноба. Тем не менее галерея приносила Менчу неплохие доходы; даже Сесар был вынужден, хотя и с неохотой, признавать это, с грустью вспоминая времена, когда в зале собраний любого административного совета непременно должна была висеть респектабельная картина с надлежащими следами возраста и в солидной резной раме из позолоченного дерева, а не эти постиндустриальные бредни – пластиковые деньги, пластиковая мебель, пластиковое искусство, – столь созвучные духу новых поколений, занимающих те же самые помещения, предварительно запустив в них немыслимо дорогих декораторов, переделывающих все по последней моде.
Парадоксы жизни: в этот момент Менчу и Хулия разглядывали любопытную комбинацию из красных и зеленых пятен под пышным названием «Чувства», сошедшую всего несколькими неделями раньше с мольберта Серхио, последнего романтического увлечения Сесара, которую рекомендовал Менчу сам антиквар, целомудренно – надо отдать ему должное – отводя при этом глаза.
– В любом случае, я ее продам, – с покорным видом вздохнула Менчу, когда подруги уже несколько минут простояли у картины. – В конце концов все продается. Просто невероятно.
– Сесар тебе очень благодарен, – сказала Хулия. – И я тоже.
Менчу неодобрительно сморщила нос.
– Вот это меня и раздражает больше всего. Что ты, ко всему прочему, еще и оправдываешь выходки твоего приятеля-антиквара. Этому… этой старой перечнице уже пора бы немного угомониться.
Хулия угрожающе потрясла кулаком перед носом подруги.
– Не смей его трогать! Ты ведь знаешь: Сесар – это святое.
– Знаю, знаю, детка. Вечно ты носишься со своим Сесаром – всю жизнь, сколько я тебя знаю… – Она раздраженно покосилась на творение Серхио. – Ваши отношения по зубам только психоаналитику, да и у него через пять минут полетят все пробки. Так и представляю, как вы там развалитесь у него на диване и запоете ему про этого вашего Фрейда со всеми его вывертами: «Видите ли, доктор, когда я была маленькой, мне не так хотелось приласкаться к отцу, как потанцевать вальс вот с этим антикваром. Правда, он к тому же еще и голубой, но меня просто обожает…» Хорошенькая история, детка!
Хулия взглянула на подругу безо всякого желания улыбнуться в ответ на ее слова.
– Ты что-то перебарщиваешь сегодня. Тебе отлично известно, какие у нас с ним отношения.
– Ну, я же за вами не подглядываю.
– Тогда катись ко всем чертям. Ты прекрасно знаешь… – Хулия прервала сама себя и сердито фыркнула, злясь, что позволила себе сорваться. – Все это чушь собачья. Когда ты начинаешь говорить о Сесаре, мне всегда в конце концов приходится оправдываться.
– Потому что ваши с ним отношения – дело темное, детка. Помнишь, ведь даже когда ты была с Альваро…
– Оставь в покое Альваро! И меня тоже. Занимайся лучше своим Максом.
– Мой Макс, по крайней мере, дает мне то, что мне нужно… Кстати, что там насчет этого шахматиста, которого вы выудили бог знает откуда? Мне безумно хочется посмотреть на него.
– На Муньоса? – Хулия не могла сдержать улыбки. – Ты будешь разочарована. Он совсем не твой тип… Да и не мой… – Она задумалась: ей еще ни разу не проходило в голову пытаться описать его внешность. – Он выглядит как мелкий чиновник из черно-белого фильма.
