Из церкви выходить очень не хотелось, я уже было понадеялся остаться потихоньку в своём уголке и посидеть с чёточками ещё хоть полчасика, но…
«В чужой монастырь со своим уставом не ходят» — тем более, что этот монастырь уже совсем не ощущался как чужой, и как только выходящая последней маленькая монахиня-алтарница устремила ко мне свой приглашающий на выход взор, я тут же послушно восстал из стасидии и устремил шаги в направлении трапезной, надеясь обрести там хоть малое плотское утешение взамен несостоявшейся «исихии».
Трапеза была простой, скромной и непродолжительной, поистине монашеской. Ради «почётных гостей» (нас с Флавианом!) уставное чтение за трапезой было на русском языке, читали что-то из поучений святителя Феофана Затворника.
Сидя, впервые за все мои посещения каких-либо монастырей, за настоятельским столом рядом с Флавианом (во́ сподобился Алёшка!), я всё вглядывался в стоящие на шкафу в противоположном конце трапезной флажки разных стран, пытаясь сосчитать их и заодно определить — каким странам они принадлежат.
По приблизительному подсчёту выходило около двадцати с небольшим. Точнее из-за их скученности сосчитать не получалось, но опознать национальную принадлежность я смог (позор моей седеющей голове!) едва ли у половины.
Дождавшись окончания трапезы, я спросил у собиравшей со стола посуду матери Германики:
— Матушка! А что это за флажки там, на шкафу?
— Это флажки тех стран, откуда в нашей обители собраны сестры. Геронда благословил собрать их здесь, в трапезной, для напоминания о том, что Христова Любовь покрывает весь мир и что завет Христа апостолам — «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всему творению. Кто будет веровать и креститься, спасен будет…» (Марк. 16:15) — исполняется до сего дня.
— Здорово! — не сдержал я своего восхищения. — А вот это флаг какой страны?
— Норвегии. Оттуда у нас две сестры.
— А этот?
— Бангладеш! Сестра оттуда вас встречала утром у ворот, когда вы с батюшкой приехали.
— А этот?
— Австрия!
Ко мне подбежала одна из девушек, певших на клиросе:
— Вас Ваш батюшка зовёт! Они с герондиссой в архондарик прошли, — на прекрасном русском сообщила она.
— Иду! — я быстро зашагал в сторону архондарика, сопровождаемый позвавшей меня девушкой.
— А Вы из России, наверное? — спросил я её на ходу.
— Из Парижа! — улыбнувшись, ответила она. — Моя прабабушка туда во время революции эмигрировала.
— Однако! — я больше не нашёлся что сказать.
— Будете в Париже — заходите в гости к моей маме, она очень любит русских священников и вообще всех церковных людей. Я дам вам её адрес и телефон.
— Спаси Господь! Увидимся! — попрощался я с ней у дверей архондарика.
— Проходите, Алексей, присаживайтесь вот в это кресло! — герондисса сама открыла дверь архондарика в ответ на мой негромкий стук. — Здесь Вам будет удобно.
— Благодарю, матушка! — я уселся сбоку от Флавиана в старенькое, очевидно, кем-то пожертвованное кресло с потёртой матерчатой обивкой.
— Герондисса, евлогите! — в приоткрывшейся двери показалось знакомое лицо в очках с тонкой оправой и небольшим подносом в руках.
— О Кириос, адельфи Германика, проходи, угощай гостей! — матушка встала, чтобы приоткрыть пошире и придержать дверь для вошедшей сестры.
— Кофе, чай, что вы любите? — заботливо спросила мать Германика. — Что вам налить, батюшка?
— Сперва водички, пожалуйста, таблетки запить, которые после еды, — повернулся я к ней и, получив воду в стакане, поблагодарил: — Спаси Вас Христос!
— Во славу Божию! — отозвалась мать Германика, выставляя с подноса на столик вазочки с печеньем и какими-то греческими, завёрнутыми в фольгу сладостями. — Угощайтесь!
— Мне, если можно, кофе! — повернулся к ней Флавиан, мимолётно с опаской взглянув на меня.
— Можно, батюшка, можно! — людоедским стальным голосом провещал я. — Только сначала вот эту жёлтенькую таблеточку и эту беленькую пилюлю проглоти, а потом можно и кофе, но только одну чашку!
— Давай! — со смирением вздохнул Флавиан и, приняв из моей руки таблетку и капсулу с лекарством, закинул их в рот и запил водой из протянутого мною стакана.
Герондисса с «адельфи» Германикой весело наблюдали, очевидно, непривычную для них сценку.
— Заешь печенькой, лучше усвоится! — я протянул батюшке вазочку с печеньками.
— Спаси Христос! — так же кротко ответил Флавиан и взял с вазочки печенье.
— Кофе «по-гречески», — сказала мать Германика, наливая батюшке в чашку ароматный кофе с дымком. — Геронда благословил Вам «по-гречески» сварить.
Мы с Флавианом переглянулись.
— Наверное, отче, тебя с твоей любовью к греческому кофе отец Кассиан геронде «сдал»! — предположил я.
— А он-то откуда знает? — хмыкнул Флавиан.
— Может, от нашего схимника Александра из Пантелеимона? — выдвинул я версию.
— Может быть, может быть… — протянул Флавиан. — И про твою любовь к осьминогам со спагетти тоже?
— Н-да! — крякнул я, не найдясь что сказать.
— Мать Германика! — обратился мой батюшка к собравшейся уходить с пустым подносом монахине, — а когда геронда Вам про кофе сказал?
