Флэшмен на острие удара полностью

Судили местного собаколова. В зиму проклятьем каждой русской деревни становятся своры бродячих собак, представляющих настоящую опасность для жизни, и этому парню поручено было отлавливать и убивать их. За шкуру ему платили по нескольку копеек. Но он, судя по всему, отлынивал от работы.

– Сорок ударов палкой, – говорит Пенчерьевский. Потом добавляет: – В Сибирь.

При этих словах толпа, трясущаяся в дальнем конце амбара, подняла жалобный вой. Стоило одному из казаков замахнуться своей nagaika[82], и вой стих. Женщина, чей сын ушел в бега, была приговорена к ношению железного ошейника; нескольким крестьянам, плохо работавшим на поле Пенчерьевского, устроили порку – кому палками, кому плетью. Юноша, которому поручили протереть в доме окна, начал работу слишком рано и разбудил Валю, за что его отправили в Сибирь. Той же участи удостоилась служанка, разбившая блюдо. «Ну вот, – скажете вы, – наш Флэши уже принялся загинать!» Ничего подобного: не верите мне, спросите у любого профессора русской истории.[83]

Но вот что интересно – дай вы понять Пенчерьевскому, его дамам, и даже их крепостным, что эти наказания жестоки, они сочли бы вас сумасшедшим. Для них это была самая естественная в мире вещь. Ей-богу, я наблюдал, как казаки на дворе Пенчерьевского избивали палкой человека: несчастного, привязанного к шесту, полунагого, на леденящем холоде, молотили до тех пор, пока он не превратился в кусок окровавленного мяса с переломанными ребрами, – и все это время Валя стояла не далее как в десяти шагах, не обращая на экзекуцию ни малейшего внимания, обсуждая детали новой санной упряжи с одним из конюхов.

Пенчерьевский был абсолютно уверен, что его мужики живут хорошо.

– Разве не поставил я для них каменный храм с голубым куполом и позолоченным алтарем? Многие ли деревни могут похвастать таким, а?

Осужденных им на ссылку в Сибирь собрали в небольшой конвой под охраной казачих нагаек и готовили к отправке – их должны были вести в ближайший город, откуда ссыльные, присоединившись к другим таким же бедолагам, начнут свой долгий путь, который им предстоит весь проделать пешком. Хозяин лично пришел благословить своих осужденных, каждый из них обнимал его колени, вопия: «Izvenete, batiushka, veno vat»[84], на что Пенчерьевский кивал и говорил: «Horrosho»[85]. Тем временем управляющий раздавал ссыльным гостинцы на дорожку от «Sudarinia Valla»[86]. Бог знает, что там было – кожура от огурцов, наверное.

– Я к ним строг, но справедлив, по закону, – поясняет этот непостижимый орангутанг. – И за это они меня и любят. Видел кто-нибудь в моем имении кнут или butuks[87]? Нет, и никогда такого не будет. Если я наказываю их, то только потому, что без наказаний они станут ленивыми лежебоками, разорив меня и себя самих тоже. Кто они без меня? Эти бесхитростные души верят, что земля покоится на трех китах, плавающих в бесконечном океане! Что прикажете делать с таким народом? Вот встречаюсь я с лучшим и мудрейшим из них, старостой местной gromada[88], который едет на своих droshky[89]. «Эй, Иван, – говорю, – у тебя оси скрипят, отчего ты их не смажешь?» Он, почесав в затылке, отвечает: «А скрип воров отпугивает, батюшка». Так что оси так и останутся не смазанными, если я не настучу ему по башке или казаки не выбьют из него дурь плеткой. И ведь он меня уважает, – при этом полковник пристукивает могучим кулаком по колену, – ибо знает, что я – хлебосольный человек и хожу с непокрытой головой, как и он сам.[90] И ведь я такой и есть, без обмана.

Никто и не сомневался. Когда он приказал высечь своего dvornik[91] за нахальство, парень потерял сознание прежде, чем получил все сполна. Его отправили к местному знахарю, и когда ему стало лучше, всыпали, что осталось. «Кто же станет уважать меня, прости я виновному хоть один удар?» – приговаривал Пенчерьевский.

Однако я тут рассказываю про все это варварство не с целью поразить вас или пробудить жалость и не намерен уподобляться святошам, поднимающим шум до небес, видя как человек унижает человека. Мне много приходилось видеть подобных картин и я знаю, что там, где сильные получают абсолютную власть над безропотными созданиями, иначе и быть не может. Я просто правдиво сообщаю вам то, что видел собственными глазами. Что до меня, то я за поддержание порядка среди простого люда, и если тумаки идут ему на пользу и делают жизнь лучше для всех, вы не найдете меня среди тех, кто прыгает между тираном и его жертвой, крича: «Остановись, жестокий деспот!» Должен только заметить, что большинство наблюдаемых мной в России жесткостей относились к разряду чистой воды бессмысленного зверства. Не думаю даже, что они находили в них особое удовольствие – просто им не известно, как можно иначе.