Вот так все и началось. Впереди я различал полоску травы, переходящую затем в пашню; конец долины, в миле с лишним от нас, был затянут дымкой, а буквально в нескольких сотнях ярдов по бокам, на сужающихся склонах, отчетливо виднелись фигурки русских пехотинцев. Можно было даже разглядеть, как их артиллеристы разворачивают орудия и снимают их с передков: мы находились на дистанции выстрела, но они не спешили, желая выяснить наши дальнейшие намерения. Я заставил себя посмотреть на противоположный край долины. Там было полно орудий, по флангам батарей расположились казаки — острия пик и сабель сверкали на солнце мириадами отблесков. Ударят ли они по нам, когда мы свернем к редутам? Задействует ли Кардиган Четвертый легкий драгунский? Использует ли Семнадцатый в качестве завесы спереди, чтобы под его прикрытием обойти противника с фланга? Если я буду держаться поблизости от него, будет ли это безопасно? О, бог мой, как же меня угораздило — третий раз за день? Это нечестно, неестественно! Тут мои внутренности разрядились снова, с оглушительным грохотом. Видимо, он долетел до ушей русских артиллеристов, поскольку в ответ с правого склона Кадык-коя поднялось белое облачко, раздался гром выстрела и ядро со свистом пролетело над нами. Затем все высоты окутались вспышками залпов. В сотне шагов впереди блеснуло оранжевое пламя, и прямо перед нами взметнулся, осыпаясь ошметками земли, большой фонтан, а позади послышались разрывы гранат. Затем русские открыли огонь и с левого склона.
В один миг мы, как и описывал лорд Теннисон, [40]оказались в «адовой пасти». Не отдавая себе отчета, я перешел на легкий галоп, бубня что-то себе под нос. Кардиган тоже прибавил ходу, но не так, как я, — один знаменитый отчет о битве сообщает, что «в своем стремлении первым схватиться с врагом Флэшмен вырвался вперед. Ах, мы легко можем себе представить, какой яростный дух горел в этой мужественной груди». Не знаю как насчет груди, но ярость духа, бушевавшего в моем мужественном кишечнике, не знала границ. По фронту замелькали сполохи: бах-бах-ба-бах! — и засвистели осколки гранат. «Держать строй!» — орал Кардиган, но его собственный скакун понес, и за спиной у меня звон сбруи потонул в топоте копыт, нараставшем с переходом от неспешного аллюра до ровного стремительного галопа. Задыхаясь от ужаса, я пытался придержать свою кобылу, истово твердя про себя: «Поворачивай! Поворачивай же, бога ради! Почему этот тупой ублюдок не поворачивает?» Было самое время, ибо мы поравнялись с первым русским редутом — орудия его целились прямиком в нас с расстояния в каких-нибудь четырех сотен ярдов. Земля передо мной взлетела, распаханная ядром, и тут сзади донесся громогласный крик.
Я повернулся и увидел Нолана: сабля наголо, он пытался повернуть коня поперек, хрипло вопя:
— Поворачивайте, милорд! Не сюда! Поворачивайте к редутам!
Голос его потонул в грохоте разрывов. Лью, скакавший вслед за Кардиганом, вздыбил коня, разворачиваясь лицом к бригаде. Он взмахнул саблей и заорал снова, и тут прямо перед лошадью Кардигана рванула граната. На миг Нолан скрылся в дыму; затем я увидел его: лицо искажено от боли, мундир разорван и перепачкан в крови от пояса до плеч. Он дико вскрикнул, лошадь его подалась в нашу сторону, проскочив мимо Кардигана, неся повисшего на шее всадника. Испуганно глядя назад, я видел, как они нырнули в прогал между уланами и Тринадцатым, потом скрылись из виду, перекрытые мчащимися вперед эскадронами.
Я посмотрел на Кардигана — тот был ярдах в тридцати, изо всех сил стараясь удержаться на коне, в облаке взметавшихся вокруг разрывов.
— Стой! — завизжал я. — Стой! Бога ради, парень, остановись!
До меня наконец дошло то, что понял Лью, — этот идиот не собирается поворачивать, он ведет Легкую бригаду прямо в гущу русской армии, к могучим батареям у подножья долины, уже начавшим палить в нашу сторону, в то время как пушки на склонах терзают нас с флангов, образовав жуткую анфиладу, способную разорвать на мелкие кусочки все наше соединение.
— Стой, черт тебя подери! — завопил я опять и собирался уже повернуть, чтобы прокричать команду эскадронам, как передо мной вспыхнуло оранжевое пламя. Я покачнулся в седле, полуоглохнув, лошадь зашаталась, едва не упав, но оправилась, я держался изо всех сил и обнаружил вдруг, что сжимаю оборванные поводья. Уздечку срезало, вдоль шеи кобылы шла кровоточащая рваная рана, животное заржало и, обезумев, ринулось вперед. Мне не оставалось ничего иного, как вцепиться в гриву, стараясь не вывалиться из седла.
