Случилось так, что незадолго до «бабьей зимы», как называют русские февраль, прибыл на недельную побывку домой муж Вали. Им оказался дружелюбный, начитанный парнишка, отлично ладивший с Истом, но явно бывший на плохом счету у графа. Он выложил нам новости из Севастополя: осада все еще продолжается, и конца ей не видно, чему я совсем не удивился. Пенчерьевский даже не взглянул на зятя, с хмурым видом удалившись к себе в кабинет, и стал пить. Меня граф захватил себе в помощь, и я заметил, как он бросает в мою сторону долгие, задумчивые взгляды, от которых мне становилось не по себе, и ворчит что-то под нос, прежде чем опрокинуть очередную рюмку коньяку под ироничный тост в честь «счастливой молодой пары», как по обыкновению называл их.
Потом, ровно через неделю после отбытия мужа Вали, — при этом мне показалось, что «последнее прости» со стороны молодой супруги было не слишком теплым, когда я, позевывая, коротал время в гостиной за чтением одного русского романа, входит тетя Сара и спрашивает, не скучно ли мне. Я был несколько обескуражен, так как она вообще редко разговаривала или обращался ко мне напрямую. Окинув меня взором с головы до пят и не дрогнув при этом ни единым мускулом своей лошадиной физиономии, дама вдруг заявляет:
— Что вам нужно, так это русская баня. Превосходное средство против долгой зимы. Я прикажу слугам приготовить ее. Идемте.
Мне слишком лень было препираться, так что я надел
— Эта половина для мужчин, — говорит Сара. — Та — для женщин, — она указала на проем в перегородке. — Спрятав в закрытом чуланчике одежду, вы укладываетесь на помост и лежите неподвижно, позволяя пару окутать вас. — Она окинула меня равнодушным взглядом. — Дверь закрывается изнутри. — И удалилась на свою половину.
Это было нечто новенькое, так что я разделся и улегся на помост. Тетя Сара отдала из-за перегородки команду, и вода хлынула, как Ниагара. Она заплескалась и зашипела на камнях, и в мгновение ока комната окуталась почти лондонским туманом. Пар обжигал, обволакивал, тебе оставалось судорожно глотать воздух и лежать, потея и краснея как рак. Было чертовски горячо и душно, но не без приятности, и я лежал, отмокая. Время от времени подливали еще воды, пар становился все гуще, и я погрузился почти в полудрему, когда голос тети Сары раздался вдруг прямо у меня под боком.
— Лежите спокойно, — говорит она.
Вглядываясь сквозь туман, я различил фигуру, завернутую в простыню. Ее длинные черные волосы ниспадали мокрыми прядями, обтекая правильное, невозмутимое лицо. Меня вдруг обуяли мысли, которые Ист назвал бы не иначе как темными. В руке у нее была связка березовых веток; она положила мне на плечо влажную руку и хрипло промолвила:
— Это высшее удовольствие бани. Не шевелитесь.
И тут, в этой адской жаре, она принялась нахлестывать меня: сначала легко, поднимаясь от ступней к плечам и обратно, потом с каждым разом все сильней и сильней, пока я не начал вскрикивать. Поддали еще пару, она перевернула меня и стала обрабатывать грудь и живот. Во мне проснулся интерес, так как, хотя было немного больно, эффект получался воистину бодрящий.
— Теперь меня, — говорит Сара, жестом приказывая мне встать и взять веник. — Русские дамы часто пользуются крапивой, — продолжает она, и голос ее чуть-чуть дрогнул. — Я же предпочитаю березу — это жестче.
В мгновение ока она выскользнула из простыни и улеглась лицом вниз на помост. Я буквально пожирал глазами это стройное обнаженное тело, но тут чертовы крепостные добавили еще пара, и я стал хлестать, от души охаживая ее. Сара вздыхала и постанывала, я же наяривал, как одержимый, так что ветки трещали; когда пар осел, она перекатилась на спину — рот приоткрыт, глаза широко распахнуты, — подвинулась поближе ко мне и простонала:
— Ну же! Давай!
