Она немного помолчала и шепотом добавила:
– Прощай, Фрэнсис...
Этого ей показалось мало и, забыв обо всем на свете, Фьора бросилась к Лягушонку.
Фрэнсис тоже не выдержал и бросился навстречу Фьоре, позабыв о том, что его нога скована одной цепью с ногой капитана Рэда.
Старый пират грохнулся на пол вместе с корзинкой и бутылкой недопитого рома. Заботясь прежде всего о выпивке, он держал бутылку бережнее, чем женщину.
– Чертовы именины! – выругался пират.
Фьора вложила в этот поцелуй все свои нерастраченные чувства. Это было так сладостно, так нежно... И так безнадежно...
Когда Фьора вышла из камеры, юный англичанин долго стоял перед захлопнувшейся дверью и очнулся только от негромкого голоса капитана Рэда.
– Лягушонок, садись. Нам надо допить ром.
Когда с последними лучами солнца фрегат «Эксепсьон» отдал прощальный салют и вышел из бухты Провидения, Фьора долго стояла на корме, пытаясь разглядеть среди нагромождения домов, среди скал из песчаника мрачное низкое строение, откуда утром поведут на казнь двух искателей удачи – капитана Рэда и юного англичанина Фрэнсиса Дрейка.
Сердце ее разрывалось от боли и сожаления. Она чувствовала какую-то необъяснимую тягу к этому юному искателю приключений, который был так искренен в своих чувствах.
Когда у выхода из бухты Провидения с грохотом опустилась на дно защитная цепь, фрегат проследовал на рейд. После этого цепь снова поднялась.
Город отдалялся, и Фьора вернулась в свою каюту. Только музыка могла сейчас согреть ее душу.
Она взяла в руки лютню и запела ту самую рыцарскую балладу, которую когда-то услышал Лягушонок и которая так запала ему в душу.
Она задумчиво перебирала струны лютни, не заметив как возле распахнутой двери ее каюты остановился капитан Дюрасье.
По лицу его блуждала странная улыбка.
Фьора с трудом допела последние слова – мешали слезы. Когда она, наконец, отложила лютню и стала утирать слезы белоснежным шелковым платком, капитан Дюрасье заглянул в ее каюту.
– Браво,– сказал он, аплодируя девушке.– Никакой голос, кроме вашего, не мог бы украсить этот, захватывающий дух своим очарованием, закат.
Дюрасье улыбался так льстиво, что Фьоре стало не по себе.
– Благодарю вас, мессир Дюрасье,– тихо сказала она и отвернулась.
– Я льщу себя надеждой, что вы не напрасно согласились совершить плавание во Францию именно на моем корабле,– непонятно зачем подмигивая, сказал Дюрасье.– Мне кажется, что мы испытываем некоторые чувства, которые можно описать сходными словами. Фьора со вздохом обернулась.
– Я не понимаю, о чем вы говорите, мессир Дюрасье.
Небрежно помахивая рукой, капитан фрегата принялся объяснять:
– Такие вечера, как этот, вызывают в душе всякого благородного человека романтические чувства. Хочется любить и быть любимым, петь и слушать музыку, сочинять стихи и баллады.
– Мне кажется, что у вас хорошее настроение, капитан,– равнодушно сказала Фьора.
Дюрасье, казалось, совершенно не замечал ее холодности.
– Моя душа переполнена восторгом! – воскликнул он.
– К тому же, получить под свою команду такой превосходный корабль выпадает не всякому. Такая возможность привела бы в восторг сердце любого мужчины.
Не глядя на капитана Дюрасье, Фьора поднялась и подошла к окну. Отсюда был виден белый след, остававшийся за кормой фрегата.
Остров все отдалялся, и вскоре в вечерних лучах были видны лишь его неясные очертания.
– Я создан для того, чтобы командовать этим кораблем! – хвастливо заявил капитан Дюрасье.
– Не сомневаюсь в этом,– отрывисто бросила Фьора.
Всем своим видом она давала понять, что не желает разговаривать с капитаном Дюрасье.
Однако, тот, как и все самовлюбленные позеры, оказался невероятно назойливым.
– Но мне этого недостаточно,– со значением произнес он.
– Что же вам нужно?
– Я с нетерпением ожидаю того дня, когда вы, наконец оцените мои качества и полюбите меня.
Фьора резко обернулась и с такой яростью блеснула глазами, что Дюрасье, наконец, понял свое место. Он тут же заторопился.
– Мне пора идти. Спокойной ночи, Фьора.
Он удалился, не получив в ответ ни единого слова.
