– Ну хорошо, убедил. Клянусь, что больше сюда не приеду. Теперь твоя очередь. Выкладывай, что ты принес.
– А ты не торопись, – ответил Хоакин. – Сначала распишись кровью вот на этом платке.
Испуганный Антонио взглянул на руки мажордома. В правой тот держал белый платок, а в левой – нож, который моряки используют и как оружие, и как инструмент для резьбы и для починки разных вещей.
Храбрость никогда не была самой яркой чертой Антонио; кроме того, он вполне обоснованно стал опасаться за свою жизнь, оказавшись один на один с явно свихнувшимся дворецким.
– Надо сделать маленький надрез на левой ладони. Потом промокнешь ранку платком, и эта кровь засвидетельствует твою клятву.
Антонио попятился и испуганно покачал головой. Мысль о вынужденном членовредительстве не слишком вдохновляла его. Впрочем, отступать было некуда.
– Это просто какая-то пародия на фильм про пиратов. На, вот тебе моя кровь… – С этими словами он проткнул кожу на левой руке.
Он протянул Хоакину платок с красным пятном, а тот в ответ подал бинт и даже помог перевязать рану. Потом отдал Антонио сверток, который на время разговора убрал в карман:
– Вот, держи «La véritable histoire…» Она тебе понравится, а насчет отца не беспокойся – кассета все равно была моя. Французскую коллекцию он не сам собирал: я подарил ее.
В назначенный Хоакином час появился шофер, чтобы отвезти в столицу Антонио, у которого болела рука и кружилась голова. Он недовольно морщился на каждом повороте, на каждой кочке или ямке, в которую попадала машина. Но у него было ощущение, что все эти страдания не напрасны. Его беспокоили странные доверительные отношения между отцом и мажордомом; загадочной оставалась и коллекция французских фильмов, включавшая несравненную подборку картин Жоржа Мельеса. Кроме того, Антонио не мог не признаться себе, что сам Хоакин стал для него новой загадкой, ключ к которой подобрать будет непросто. По крайней мере было ясно, что тот неожиданно много знает не только о жизни самого Антонио, но и о таинственной жизни того человека, чей череп Антонио угораздило купить у неграмотной гаитянской старухи.
Его комната была выстлана мягким толстым ковролином, глушившим шаги, которыми Марк Харпер нервно мерил семьдесят квадратных метров своего пространства. Он волновался, потому что не знал, как сообщить друзьям о решении, принятом им накануне в Лондоне. Он прекрасно понимал, что такие изменения в его жизни будут восприняты ими в штыки. Ничто, с точки зрения друзей, не могло оправдать тот шаг, который он был готов сделать; ничто не могло вызвать к нему хоть каплю сочувствия с их стороны. События самого ближайшего будущего смешивались в его беспокойном сознании с теми, которые при нормальном течении времени должны были произойти гораздо позднее.
