— Она стояла у меня на пути. Любовь — это прекрасно, но слишком много любви — ничего хорошего. Эта женщина обвилась вокруг меня, как змея, так что я и дышать не мог. Она была на пару лет старше и тряслась от страха, что я ее оставлю. Гуляю как-то по улице, а она, как обычно, по пятам. Так и ходит за мной. Я почувствовал, что задыхаюсь, и сказал себе: «Так больше не может продолжаться». — «Что ты хочешь? — она меня спрашивает. — Чтобы я умерла?» — «Оставь меня в покое», — говорю ей. — «Не могу, — говорит, — но если ты хочешь, я умру». Сперва я перепугался, но она привела меня в такое бешенство, что я уже начал думать: или моя жизнь, или ее…
— Не хочу слышать ни единого слова! Ни единого! — Рейзл заткнула уши.
Некоторое время никто не нарушал тишину. Слышно было, как в керосиновой лампе фитиль всасывает керосин. Яша глянул на часы.
— Мамочка! Ну растяпа же я!
— А сколько сейчас?
— В Пинчеве уже рассвело. Ну, ладно, я должен бежать. Зевтл, останешься тут на несколько дней. Эти люди тебя не обидят. Я потом расплачусь, — сказал Яша.
— Ну, ну, все уладится, — успокоила Рейзл.
— Куда же вы бежите, ну куда же? — вопрошал Герман. — Здесь каждый, лишь чуть припоздает, впадает в панику. Чего вы испугались? Там, в Буэнос-Айресе, мы ночью не спим. Если пойдешь в театр, пьеса закончится только к часу ночи. Но мы не расходимся по домам, а идем в кафе или ресторан, заказываем бифштекс, и только после этого начинается настоящий разговор. Когда расходимся, белый день на дворе.
— Когда же вы спите? — спросила Зевтл.
— А зачем это — спать? Пару часиков из двадцати четырех вполне достаточно.
Яша поднялся уходить. Поблагодарил за угощение. Рейзл смотрела на него: немного заговорщицки, немного вопрошающе. Казалось, она подает какие-то знаки. Даже приложила палец к губам.
— Заходите еще. Здесь никого не едят.
— Когда придете? — спросил Герман. — Мне надо с вами кое-что обсудить. Надо поговорить с глазу на глаз.
— Загляну как-нибудь.
— Не забудьте же.
Рейзл взяла лампу, чтобы посветить Яше на лестнице. Зевтл шла с другой стороны. Она взяла его за руку. На Яшу нашло детское веселье. Ему приятно было говорить на идиш, показывать фокусы. Здесь было как в Пяске, только еще веселее. Конечно, этот Герман — белый рабовладелец, торговец живым товаром, а Рейзл — его сообщница. Уму непостижимо, не поддается никакому пониманию, но все это время — те несколько часов, что они знакомы друг с другом, Герман ведет себя, будто он всецело предан Яше. Рейзл он, видимо, понравился. Кто может знать, за что мужчина может понравиться женщине? Может, его эксцентричные слова, необычные поступки она приняла за выражение симпатии или даже страсти? Свет от керосиновой лампы на мгновение осветил кучи бревен и всякого хлама на дворе. Дверь наверху захлопнулась, стало темнее. Зевтл прижалась к Яше.
— Может, мне можно с тобой пойти куда-нибудь?
— Куда? Не сегодня.
— Яшеле, я тебя люблю!..
— Подожди. Предоставь все мне. Делай, что скажу, что бы я ни приказал тебе.
— Хочу быть с тобой.
— Ты со мной будешь. Поеду за границу, возьму тебя с собой. Если у меня все будет хорошо, у тебя тоже. Будь готова ко всему и не задавай никаких вопросов. Прикажу стоять на голове — стой на голове. Поняла или нет?
— Да.
— Будешь делать, как я говорю?
— Да. Все-все.
— Подымайся назад.
— Куда ты идешь, а?
— Да есть тут одна ерундовина, которой надо еще сегодня заняться.
