Теперь взгляд Эмилии выражал раздражение и досаду.
— А сюда вы пришли, чтобы сделать это признание, так ведь?
— Вы же меня сами спросили.
— Что я спросила?.. Впрочем, это все равно… все равно… Если это не розыгрыш, можно только пожалеть. Нас обоих, и вас, и меня. Если же вы меня разыгрываете, презираю вас.
— Я пришел сюда не шутки шутить.
— Кто вас знает? Кто знает, что вы сделаете, что нет? Вас же нельзя воспринимать как нормального человека.
— Нет. Нельзя.
— Не так давно я читала про женщину, которая позволила соблазнить себя сумасшедшему.
— Это вы и есть.
Глаза Эмилии сузились:
— Штефан, мир праху его, тоже был психопат. Только в другом роде. Наверно, меня тянет к таким мужчинам.
— Не надо себя винить. Вы самая лучшая, самая благородная женщина, которую когда-либо я встречал.
— Кого это вы там встречали?.. Из голодранцев вышел, и сам голодранец. Прости за резкость, но это так. Некого мне винить, кроме себя. Действительно, вы ничего от меня не скрыли. В греческой трагедии есть такой персонаж — что-то вроде судьбы: фатум? — нет, как-то по-другому называется… Такая фигура: видит все, знает наперед, что случится с человеком, однако же вынуждена способствовать тому, что ссудил рок. Видит преисподнюю и все равно туда подталкивает.
— Вы еще не в преисподней.
— Ниже пасть невозможно. Если у вас осталась хоть капля человечности, избавьте меня от последнего позора. Уходите и никогда больше не приходите сюда. Я не собираюсь посылать за вами погоню. Пусть останутся хотя бы хорошие воспоминания.
— Простите.
— Не надо просить прощения. Вы сказали мне, что у вас есть жена. Не скрывали, что живете с Магдой. Говорили, что атеист, или же изображали это… Я все принимала. Так что мне теперь? Бояться вора? Забавно только, что из вас получился такой незадачливый вор. — У Эмилии вырвался короткий смешок.
— Остается только доказать, что я настоящий вор.
— Мне, видно, надо поблагодарить вас за это обещание. Не знаю только, что теперь скажу Галине. — Эмилия переменила тон. — Надеюсь, вы понимаете, что должны уйти. И никогда не возвращаться. И не писать тоже. Что же до меня — для меня вы умерли. Я, впрочем, тоже. Но и у мертвых есть свой последний приют.
— Хорошо. Ухожу. Можете быть уверены, что никогда больше… — Яша сделал движение подняться.
— Погодите минутку. Я же вижу, что вы даже встать не можете. Что же с вами такое? Растянули связки? Или сломали ногу?
— Что-то такое. Да.
— Что бы там ни было, вам не следует выступать в этом сезоне. Можете так остаться хромым на всю жизнь. Вам надо обратиться к Богу. Ведь он наказал вас прямо на месте преступления.
— Такой уж я неудачник. Шлимазл.
Эмилия закрыла лицо руками. Опустила голову. Казалось, она тщательно обдумывает что-то. Даже потерла пальцами лоб. Когда же отняла руки, Яша с изумлением увидел, как в эти несколько мгновений она переменилась, за несколько секунд постарела. Мешки под глазами. Растрепанные волосы. Морщины. Седина в волосах. Яша не мог поверить собственным глазам. Как в детской сказке, с нее спали колдовские чары, те, что оставляли ее вечно юной. Даже голос звучал тускло, невыразительно. Она взглянула на него с подозрением и, конфузясь, спросила:
— Почему там остался список с адресами? И почему там и мой адрес? Неужели же… — Эмилия не стала продолжать.
— Не оставлял я никаких адресов.
— Полицейский не выдумал же.
— Не знаю. Богом клянусь, не знаю.
— Не клянитесь Богом. Вы, конечно, могли составить список, и он выпал из кармана. Очень мило с вашей стороны, но лучше было не включать меня в этот список, — и она улыбнулась. Вымученная улыбка. Такая остается на лице после пережитой трагедии.
— Право же, это необъяснимо. Я начинаю сомневаться в собственном рассудке…
— Да, ведь вы больны.
И в это самое мгновение перед ним снова встало все, что произошло тогда. Он вырвал странички из записной книжки, сделал из них жгутик, с помощью которого пытался исследовать замочную скважину. Видимо, этот скрученный жгутик и остался там, а на нем записаны были адреса, в том числе и адрес Эмилии. Кто знает, какие там еще адреса? И в ту же секунду Яше пришло в голову, что там могли быть сведения и о нем самом! Адрес Вольского мог там быть. И адреса других импресарио, актеров, владельцев театров. Адреса фирм, от которых он получал снаряжение. Вполне вероятно, что там и его собственный адрес: ему нравилось развлекаться, записывая улицу и номер дома, а потом украшать их разными завитушками, хвостиками, фестончиками и цветочками. Страха не было, но внутри него что-то такое смеялось. Только первое его преступление — и вот уже он на себя донес… Видно, он из тех незадачливых воров, которые ничего не украдут, а наследят так, что полиции ничего не остается, как их арестовать. Настоящий шлимазл. И полиция, и суд беспощадны к этим неумехам. Яша вспомнил, что сказала Эмилия о тех, кто видит бездну, однако же падает в нее. Стыдно за свое ротозейство. Значит, нельзя появляться дома. Им ничего не стоит узнать адрес в Люблине. И нога эта еще…
