— Ее муж уже на том свете. Ему в тюрьме отбили легкие, — сказал Шмуль.
— И где же она?
— Вышла за сапожника из Закелкова. Всего три месяца и вдовела.
— Да, да.
— Зевтл помнишь?.. Ну, та, Лебуша Лекаха жена? — спросил Шмуль, понижая голос и немного с хитрецой.
У Яши кровь прилила к щекам:
— Да, помню.
— Теперь она мадам в Буэнос-Айресе. Вышла за какого-то Германа. Он ради нее оставил жену. У них самый большой бордель в Буэнос-Айресе.
Яша немного помолчал, а потом спросил:
— А ты откуда знаешь, а?
— Герман приехал в Варшаву. Назад везет с собой целый вагон женщин… У меня есть знакомый клезмер, который хорошо знает его сестру. Она живет на Низкой и ведет все дело…
— Да, да.
— Ну, а ты прямо такой рабби стал, да?
— И не рабби вовсе.
— Все только про тебя и говорят. Можешь, говорят, и мертвого воскресить.
— Такое только Бог может.
— Сначала Бог, а после — ты.
— Не болтай чепуху.
— Хочу, чтобы ты помолился за меня.
— Да поможет тебе Всемогущий.
— Яшеле, гляжу на тебя и не узнаю. Не могу поверить, что это и в самом деле ты.
— Все стареют.
— Для чего ты сделал это, а? Ну почему?
— Дышать стало невозможно.
— Ну и что? Полегчало?.. Я думаю о тебе… Думаю о тебе день и ночь…
Шмуль приехал под вечер. Эстер, сияя, объявила о его приходе. Стояла теплая летняя ночь. Зашла луна, высыпали звезды. Слышно было, как в пруду квакают лягушки, иногда каркает ворона, стрекочут в траве кузнечики. Старые друзья глядели друг на друга, стоя по разные стороны маленького оконца. Яшина борода совершенно поседела, и только прежние золотые искорки пробегали иногда в глазах. Да и у Шмуля тоже: сивые бачки, запали щеки. Он печально проговорил:
— Все мне осточертело, вот это правда… Играю здесь, играю там. Проходит свадебная церемония, потом танцы… На свадьбе бадхен повторяет те же шутки. Иногда прямо посреди всего этого — бросить бы все и бежать, куда глаза глядят…
— А куда бежать?
— Сам не знаю. Может, в Америку? Каждый день кто-то умирает. Только открою глаза, спрашиваю: Ентл, кто сегодня умер? Подружки ее приносят новости прямо с раннего утра. Как услышу про кого, тут мне сердце и схватит.
— Ну, а что, в Америке не умирают?
— Я там не так много кого знаю.
— Умирает только тело. Душа живет. Тело — все равно что оболочка. Когда она рвется, снашивается или пачкается, ее выбрасывают.
— Не в обиду, как говорится, тебе будет сказано, но разве ты был на небе и видел души?
— Пока живет Бог, живет все. Смерть не может одолеть жизнь.
— Но люди боятся смерти.
— Без страха Божьего человек хуже зверя.
— Да он в любом случае хуже.
— Он может стать лучше. Это в его власти.
— Но как? Что надо делать, а?
— Прежде всего никому не причинять зла…
— Как это?
— Не причинять никому вреда. Не злословить. Даже не думать про злые дела.
— И чем это поможет?
— Если бы каждый избрал этот путь, мир стал бы раем.
— Этому не бывать. Не пойдут люди по этому пути.
— Каждый должен поступать по силе его.
— И тогда придет Мессия?
— Нет другого пути. И быть не может.
Сразу же после праздника Кущей зарядили дожди. Подул холодный ветер, пожелтела трава, гнили на земле яблоки. Поутру птички чирикнут разок и замолчат на весь день. Яшу одолевал холод, нос был забит, стало невозможно дышать. Сильно болела голова, боль отдавала в висок и ухо. Он охрип. По ночам Эстер слышала, как он кашляет. Тогда поднималась и шла к нему, в халате и шлепанцах, умоляя оставить наконец добровольную тюрьму. Но Яша отвечал только:
— Зверь должен сидеть в клетке!
— Ты же себя убиваешь!
— Лучше убивать себя, чем других!..
Эстер возвращалась в постель, а Яша — к себе на соломенный тюфяк. Не раздеваясь, он заворачивался в одеяло. Уже не мерз, но заснуть не удавалось. Слушал дождь, барабанящий по крыше.
Земля шуршала и шевелилась, будто рыли свои подземные ходы кроты, или же мертвецы переворачивались в могилах. Он, Яша, убил обеих: и Магду, и Эльжбету. Он виноват, что Болек в тюрьме. Он помог Зевтл стать такой, какая она теперь. Эмилия, он предчувствовал, тоже не слишком долго задержится на этом свете. Она часто повторяла, что Яша — ее последняя надежда. Конечно, она уже что-нибудь над собой сделала. И где теперь Галина? Он думал о них каждый день, каждый час. В мыслях призывал души умерших и молил подать ему хоть какой-то знак. «Где ты, Магда? — молча взывал он во тьме. — Что случилось с твоей многострадальной душой?» Знает ли она, что я тоскую по ней? И что наложил на себя наказание? Или же все так, как сказано у Экклезиаста: «Мертвые не ведают ничего». Если так, то все напрасно. На мгновение ему представилось, что он различает во тьме ее лицо, ее фигуру. Но тут же видение растаяло. Молчит Бог. Молчат и ангелы Его. Мертвые тоже молчат. Даже демоны не говорят ничего. Пути веры закрыты — как его нос. Он услыхал, что кто-то скребется, — всего лишь полевая мышка.
