Седой опустил ствол. «Сказано было русским языком, к северному выходу гражданским не соваться. Тут на днях крысоволк-одиночка пробегал, матерый, чуть патрульного нашего, Митьку, не загрыз. Еле отбился. А ты с рогаткой… Марш отсюда, охотник. И матери скажи, чтоб ухо за тобой держала.»
Шнырь, не смея ослушаться сурового смотрителя, которого на станции побаивались даже взрослые мужики, юркнул обратно вглубь платформы, к жилым секторам. Седой только тяжело вздохнул, провожая его взглядом. Дети Пустоши. Их игры были не в казаков-разбойников или прятки, а в охоту на любую мутировавшую живность, способную прокормить семью. Игрушки — заточенные куски арматуры, самодельные луки да рогатки, стреляющие стальными шариками от подшипников или острыми камнями. Взрослели они быстро, слишком быстро. Или не взрослели вовсе.
Он тщательно проверил замки на массивном стальном гермозатворе, перекрывавшем дальнейший путь в туннель — старый, еще довоенный, со следами ржавчины, но пока, слава всем богам старым и новым, держался. Подергал тяжелую ржавую цепь дополнительного запора. Вроде надежно. Отсюда основной опасности не ждали уже давно, северный туннель считался наглухо заваленным после одного из обрушений, случившегося лет десять назад, но бдительность в их мире была синонимом жизни. Несколько лет назад именно с этой, якобы безопасной стороны, полезла какая-то мерзкая многоногая тварь, похожая на гигантскую сколопендру, которую еле удалось сжечь самодельными огнеметами, потеряв при этом троих хороших бойцов. С тех пор Седой не доверял словам «безопасно» и «завалено».
Вернувшись на платформу, Седой неспешно прошел мимо жилых закутков. Люди оборудовали их кто во что горазд, используя все, что могло дать хоть какое-то подобие укрытия и личного пространства. Старые, выпотрошенные вагоны метро с заколоченными фанерой окнами; палатки из брезента и толстого полиэтилена, натянутые на каркасы из арматуры; сколоченные из кривых досок, листов ржавого железа и кусков пластика каморки, больше похожие на собачьи будки. Из щелей многих импровизированных жилищ тянулся горьковатый дымок — это дымили самодельные печки-буржуйки, ненасытно пожирающие все, что могло гореть: старые книги из разграбленных библиотек наверху, обломки довоенной мебели, притащенные отчаянными вылазками на поверхность, прессованный мусор. Воздух на жилой части платформы был тяжелым, спертым, пропитанным сложной смесью дыма, запахов немытых тел, скудной похлебки из грибов и крысятины, варившейся на открытом огне, и вездесущей плесени.
Небольшой пятачок у выхода в южный туннель, менее опасный, служил импровизированным «рынком». Там несколько самых предприимчивых жителей раскладывали на грязных подстилках свой нехитрый товар: пучки сушеных грибов, несколько патронов для охотничьего ружья, самодельное мыло из вываренного жира, пару тусклых лампочек или моток медной проволоки, выменянный у заезжих торговцев. Седой мельком глянул на тощую бабу Нюру, пытавшуюся сбыть несколько сморщенных клубней «земляной картошки» — мутировавшего корнеплода, который они научились выращивать в темных технических помещениях, где поддерживалась хоть какая-то влажность. Сегодня торговля у нее явно не шла.
Дефицит всего — еды, чистой воды, медикаментов, патронов, топлива для генератора — был хроническим состоянием «Маяковской». Иногда удавалось выменять что-то жизненно необходимое у редких торговцев с «Белорусской» или «Новослободской», но те драли три шкуры за любую мелочь, зная отчаянное положение многих изолированных станций. Крышки от «Ядер-Колы», непонятно как ставшие универсальной валютой послевоенного мира, здесь ценились на вес золота, и каждая такая крышка была на счету.
Станция выживала за счет нескольких ключевых факторов: относительно защищенного глубокого залегания; небольшого подземного источника, вода из которого хоть и отдавала железом и требовала тщательного кипячения и многоступенчатой фильтрации через самодельные угольные фильтры, но все же была пригодна для питья; тех самых грибных ферм и гидропонных грядок в сырых, теплых от близости к геотермальным выходам технических помещениях, дававших скудный, но регулярный урожай; и, самое главное, — геотермального преобразователя энергии. Древняя, еще советских времен экспериментальная установка, которую местные умельцы под руководством старого инженера Игната Матвеевича умудрились каким-то чудом раскопать в заваленном НИИ поблизости, перетащить по частям на станцию, запустить и кое-как поддерживать в шатком рабочем состоянии. Именно она, питаясь теплом земных недр, давала то скудное, нестабильное электричество, которое шло на освещение общих зон, работу водяных насосов и хоть какую-то принудительную вентиляцию. Без этого гудящего и вибрирующего монстра «Маяковская» очень быстро превратилась бы в холодную, сырую и темную могилу для всех ее обитателей.
И вот уже неделю, если не больше, этот самый преобразователь, сердце их маленького мирка, начал серьезно барахлить.