Не знаю сам почему, я обошел все нижние комнаты, на мгновение присаживаясь в каждой из них. В гостиной я остановился перед панелью с резьбой, выполненной Франсуа, потом, непонятно зачем, постоял у застекленных дверей на террасу, глядя вдаль на шоссе и на море. Позже я, обогнув хозяйственные постройки, прошел по тропинке мимо гвоздичных деревьев до деревянного мостика через ручей. Мирты раскинули свои ветви, с которых над папоротником свисали медового цвета плоды. Стрекозы носились от берега к берегу, привлеченные, как и пчелы, запахом цветущих гвоздичных деревьев и готовые тотчас стрельнуть назад при малейшем дуновении ветра. Я на минутку облокотился на деревянные перильца моста. Давно высохшая кора отшелушивалась под руками, ручеек журчал, весь рябой от озноба. Но я знал, что еще отдыхать не время (придет ли она на свидание, я пока не задумывался), и, оставив ручей позади, ушел. Тропка бежала вверх, вскарабкалась и на другой пригорок, снова спустилась, чтобы, круто взлетев, закончиться между пятью стелами. Я сел на едва выглядывавшие из земли корни миробалана, который, возвышаясь над этим поросшим травкой могильным холмом, словно бы охраняет его.
«Франсуа Керюбек, рожденный в 1710 году. Франсуа Керюбек, рожденный в 1744 году. Франсуа Керюбек, рожденный в 1788 году».
Я прижал свои веки концами пальцев. Огненные круги, гигантские молнии наталкивались на другие картинки. Они сменялись без участия моей воли. Я уже не боролся. Зачем, если точно знаешь, что жизнь влечет тебя по течению, как палые листья миртов уносит к морю ручей. Я согласился с тем, что действительность такова, какой ее рисует моя фантазий, пускай отрывочно и сумбурно.
Я не преминул явиться на полдник в столовую, где предо мной стоял пудинг с изюмом. Под внимательным оком Плясуньи Розины я повторил комедию, разыгранную за завтраком: ел медленно, попросил еще чаю. День этот должен был в каждой мелочи совпадать со всеми предшествующими, начиная со дня моего приезда. Я вновь закурил свою трубку и сел за приходо-расходные книги, когда Рантанплан пришел получить от меня указания на завтра.
— Завтра утром… — начал я слегка бестолково и запинаясь.
Но решения следовало принять, как обычно. Уходя, Рантанплан спросил:
— А правда, хозяин, то, что люди болтают в поле, будто бы Бдительный…
Я не дал ему закончить. Открыл верхний ящик бюро, куда после завтрака положил пистолет инициалами на рукоятке книзу. Рантанплан нагнулся.
— Вот что он мне принес, — сказал я, закрывая ящик. — Но то, что болтают люди, неправда. Я осмотрел пистолет. Пуля на месте. Это не тот пистолет, так и можешь сказать.
— Оно и лучше, хозяин, — просто сказал он.
Оставшись один, я некоторое время еще делал вид, что работаю, потом закрыл книги. Часы еле-еле тащились. Пожалуй, подумал я, неплохо бы мне пройтись по террасе, а после — по саду, где готовят к посадке картофель. Мускатный орех, завязавшийся в феврале, дал плоды размером с бильярдный шар, у тамаринда на каждой ветке висели маленькие зеленые стручки. Едва долетал сюда ветер с открытого моря, яблоня Кипра сбрасывала золотой дождь листьев. Я подумал, что, если бы королевский интендант вернулся и переступил сейчас через этот порог, он имел бы все основания быть довольным. Но стоило только мне удивиться, что вот же дух мой достаточно независим, раз я способен думать о такой старине, как сразу глухая тоска и острое сожаление пригвоздили меня к месту, и я устремил глаза на второй этаж, на окна Катрин Куэссен.
В четыре часа я заперся в ванной комнате и таким образом выиграл еще пятнадцать минут. Десяти минут, как я знал, с избытком хватает, чтобы дойти до болота. Надев все свежее, я принялся снова бродить по дому, открыл одну книжку, потом другую.
«Надо его вернуть ей…» Дальше я не загадывал, поставил книги на полку, поколебался мгновение и полез на чердак. Из слуховых окон длинными золотыми вожжами тянулись солнечные лучи, и чердак был полон все той же таинственности. Я открыл свадебный ларь. Тонкий цветочный аромат поплавал минутку в воздухе и растаял. Я вынул серое платье в цветочек и отложил его на колыбель, так как мой взор приковала к себе другая одежда — какой-то мундир и еще одно платье из синей ткани. К мундиру была пришита бумажка. Чернила на ней так выцвели, что я едва прочитал написанное. «Мундир национальной армии, выданный в Порт-Луи кавалером де Тернеем».
